Лента контента

Лёня проснулся — хлопки. Просто хлопки. Не за стеной, не из ящика с электроникой; они были тут, в спальне, густые и ритмичные, как волны на берегу. Он сел на кровати, спросонок. Темно. Три часа по часам. Жена спит, не шевелится. Хлопки вдруг смолкли — и началась мелодия. Та самая, детская, заставка "Поля чудес". Только медленнее. Вязко, как мёд сквозь щель. А под полом — голос Якубовича, чёткий: «Представьтесь, пожалуйста».

Утро было дрянное.

Не ноябрьское — когда небо провисает до крыш и в душе копится болото. Хуже. Лёня стоял у раковины, тёр щёткой дёсны, в зеркале лицо — помятое, вчерашнее. А в голове эта — привязалась ещё как — мелодия. Пам-пара-пам. Пам-пара-пам. Щётка елозила. В рот попадала пена, розоватая, он сплюнул.

Мелодия сидела в ушах, как назойливая муха, которую не поймаешь. На работе всё разваливалось, но, может, это в порядке вещей, может, так всегда бывает; к обеду же Лёня понял — она не уходит. Мелодия. Тихая, настырная, где-то за левым ухом, и вообще — с утра у него было такое ощущение, будто кто-то смотрит. Из-за монитора. Из угла, где стоит кулер, испускающий монотонный жужжащий звук. Коллега Димон спросил, почему бледный, Лёня ответил не выспался, хотя это было неправдой.

Вечером.

Телевизор включил, переключал каналы: один, другой, третий. На семнадцатом — старый повтор, восьмидесятые, может, девяностые, картинка в зёрнах, цвета как с домашней кассеты. Якубович в пиджаке у барабана, улыбается. Лёня захотел переключить — не переключил.

Смотрел. На табло слово, семь букв, открыта одна — вторая, К. И внизу, где обычно подсказка про тему, написано: СПОСОБ КАЗНИ.

Женщина крутанула барабан. Стрелка застучала, и Лёня, присмотревшись, вдруг заметил сектора — обычно там что, очки, приз, банкрот? А тут слова: Виселица. Эксгумация. Четвертование. Суперигра. И один, красный, без подписи, только пятно тёмно-бурое, засохшее, как давно не мытый пол.

Стрелка остановилась.

«Виселица!» Якубович весёлый, бодрый. Зал захлопал. На экране женщина оскалилась — нет, улыбнулась, трудно разобрать — и назвала букву. Э. На табло открылась первая. Э... К...

Лёня выключил телевизор.

Сидел в темноте. Минуты две? Или пять? Не считал. В груди что-то дёрнулось, как рыба на крючке, и это было не страхом, скорее узнаванием, будто он уже видел, или должен был. Потёр глаза. Пошёл на кухню, налил воды, выпил. Из комнаты доносилось.

Голубое свечение.

Телевизор работал. Шнур, кнопка, щелчок, он выключал, Лёня помнит точно, но из комнаты шла синева, и Якубович говорил про рекламную паузу и засмеялся, смех булькающий, как хохот под водой. Вернулся. На экране студия, пустая; ни зрителей, ни участников, только барабан, табло и Якубович, стоит, смотрит. Руки за спиной. Улыбка узкая, аккуратная, губы сжаты.

Потом он поднял руки.

В правой — петух. Белый, крупный, дёргал головой. В левой — (Лёня не сразу понял) — тесак, мясницкий, широкий. Якубович поставил птицу на барабан, она забилась, и одним движением — коротким, будничным, как хлеб порезать — отсёк голову.

Звука не было. Должен был быть, но телевизор молчал, и Лёня видел: тело дёрнулось, кровь плеснула на сектора, но — тишина, ватная, полная. Якубович поднёс обрубок к лицу, двумя пальцами, как бокал, и пил. Красные губы. Красная борода. Красная рубашка (или белая, просто залитая). Поднял голову, посмотрел в камеру, и звук вернулся: «Поднимем бокалы».

Лёня выдернул шнур из розетки.

Телевизор погас. Стоял, держа вилку, слушал. Тихо. Машина где-то. Капает кран. Нормально же? Положил шнур на пол. Руки тряслись. Кошмар. Галлюцинация. Переработал. Нервы. Вчерашнее пиво.

Лёг спать. Не спалось.

В три ночи — опять мелодия. Только теперь не из-под пола; она звучала отовсюду, из стен, из подушки, из собственной головы, будто кость черепа вибрировала. Лёня открыл глаза.

Телевизор работал.

Шнур на полу — не подключён. Экран горел. Студия. Зрители. Все старухи — одинаковые, в платках, с корзинами, из которых торчало (Лёня пригляделся и жалел об этом) что-то бледное, мокрое, пульсирующее. Одна повернулась к камере, лицо крючком, один глаз с бельмом, рот щель, и подняла корзину выше. В ней лежала рука. По локоть. С обручальным кольцом. Сказала: «Угощение от Рязанской области» — и зал захлопал, старухи жевали содержимое, причмокивали.

Якубович стоял у барабана.

Пиджак сменился на чёрный балахон — длинный, с капюшоном, как на средневековых гравюрах палачей. Потирал руки.

«У нас суперигра!» — объявил он. Из-за кулис вышел человек. Лёня. То есть он увидел себя на экране: та же футболка, те же трусы (он и сейчас в них лежал), тот же шрам на подбородке от велосипеда, девятый класс. Экранный Лёня растерян, вертит головой, щурится от софитов. Настоящий хотел закричать и не смог; горло заклинило.

«Правила суперигры!» Якубович расставил руки. «Выбираете три буквы. Угадаете слово — приз!».

Табло загорелось. Десять букв. ВАША УЧАСТЬ.

Экранный Лёня открыл рот. Голос чужой, хриплый, как у плохо озвученного персонажа. С... Р... Т... Открылись три буквы: _М_РТ_____

Якубович хлопнул в ладоши. «Назовёте слово?».

Молчание. Даже кран перестал капать. Старухи в зале жевали. Одна причмокивала.

«Время!» — сказал Якубович. — «Правильный ответ...» Табло мигнуло. С-М-Е-Р-Т-Н-И-К-О-В. «Смертников! Не угадали!».

Зал загудел. Старухи встали, корзины покачивались, содержимое вываливалось, шлёпалось, шевелилось. Якубович повернулся к экранному Лёне, снял капюшон. Лицо то же, усы, залысины, но глаза — чёрные. Не карие; чёрные целиком, две дыры.

«Победитель — становится — жертвой», — произнёс он по слогам, каждое слово падало как гиря в колодец.

Барабан завертелся сам. Стрелка стучала: тук-тук-тук, быстрее, быстрее, сектора мелькали — виселица, эксгумация, потрошение, красный, бурый, чёрный — и звук стука сливался с сердцебиением, и Лёня не мог понять: это барабан или его пульс?

Остановился.

Красный. Пустой, без подписи. Якубович наклонился, прочёл невидимое и поднял голову. «Сектор — "приз" — на барабане», — сказал тихо. И посмотрел прямо в камеру. Прямо на Лёню. На настоящего. Лёня понял это с абсолютной ясностью: он смотрит на меня.

«Приз — это вы», — сказал Якубович.

Телевизор погас.

Темнота. Полная. Лёня лежал, не двигаясь, не дыша. Тихо. Даже кран перестал. Даже машин за окном нет. Мёртвая тишина.

А потом.

Из прихожей. Аплодисменты. Медленные. Хлоп. Хлоп. Хлоп. Ритмичные, как прибой.

И голос — не из телевизора, не из стены, а оттуда, из-за двери в спальню, совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки: «Леонид, вы крутите барабан... или назовёте слово?».

Лёня зажмурился.

Мелодия. Пам-пара-пам.

Дверь начала открываться.