Лента контента

В Архангельске я картограф. Северного управления гидрографии. Сорок один год — береговая линия Поморья. Я знаю каждый мыс от Кеми до Канина, каждую островную банку, каждое название, которое поморы дали бухтам еще при царе Алексее Михайловиче.

Живу на Урицкого, в старом деревянном доме, отремонтированном после пожара восемьдесят восьмого. От дома до Управления — двенадцать минут пешком, через набережную Северной Двины. В феврале Двина встает. Лед серый, с прожилками. Ветер с моря несет колкий снег, который не падает, а летит горизонтально, как пули.

Я люблю свой город. Деревянный, низкий, длинный — Архангельск тянется вдоль Двины на тридцать километров. Я люблю «Корову» — наш Соломбальский рыночный молочный павильон, где Татьяна Михайловна тридцать лет торгует творогом из Неноксы. Беру у нее всегда по полкило, в льняной тряпочке, не в пакете.

В субботу хожу к Чумбаровке — это улица-музей, бывшая Псковская, где собрали старые деревянные дома. Зимой там нет туристов. Только я и два пенсионера, которые играют в шахматы под беседкой. Я хожу мимо и киваю им. Они кивают мне.

Карты — моя жизнь. Я их рисую от руки, хотя двадцать лет уже все считается в ГИС. Но мне нужен карандаш и тушь. У меня старый чертежный стол от деда, инженера-гидротехника. И большая лампа на гибкой шее.

В феврале, в четверг, ко мне в кабинет зашел Дмитрий Аркадьевич. Архивист из Поморского университета. Сухой, в очках, с трясущимися руками — Паркинсон.

Принес сверток.

«Глеб Иванович. Вы один на свете, кому это можно показать. Из частной коллекции. Хозяин помер, нашли при разборе. Кустарная карта Двинской губы. Около тысяча девятьсот двадцатого года. Просили оценить».

Я развернул.

Карта была хорошая. На бумаге плотной, чуть пожелтевшей. Тушь черная, кое-где красная — для надписей. Береговая линия, прорисованная очень точно. Острова, банки. Соловки, Жижгин, Сосновец, Жижгинская кошка. Все на месте.

Я перевел взгляд к северу.

Между Поной и Соловками, ближе к Терскому берегу, на карте лежал остров. Овальной формы. Километра четыре в длину. С двумя бухтами.

Надпись: «Остров Лызгово».

Я замер.

Такого острова нет.

Я знаю Белое море лучше всех в Управлении. Я там бывал на каждом гидрографическом маршруте с восемьдесят четвертого. Острова Лызгово не существует.

«Дмитрий Аркадьевич. Кто рисовал?»

«Подписи нет. Бумага — петроградская, фабрика Печаткина. Тушь — старая, не современная. Карта подлинная — двадцатые».

Я всмотрелся в остров.

На нем были изображены строения. Маленькие крестики — дома. Семь штук. И один большой — может, церковь. И от берега в воду тянулась пристань.

Кто-то жил.

Я снял лупу. Подвинул лампу.

Над одним из домов, едва видно, кто-то подписал имя. Тушью, выцветшей. Аккуратно.

«Е. Тимофеев».

Я положил лупу.

Е. Тимофеев — это мой дед. Евгений Платонович Тимофеев. Инженер-гидротехник. Уроженец Архангельска. Погиб в навигацию двадцать второго года, не вернулся с Соловков. Тело не нашли. Бабка получила извещение через год.

Я долго смотрел на карту.

«Дмитрий Аркадьевич. Спасибо. Я ее возьму на сутки. Изучу».

Он кивнул. Ушел.

Вечером дома я разложил карту на полу. Свет от лампы. Архангельск замерз. За окном выла труба.

Из радио — я не выключаю «Поморье», у меня старый ВЭФ — тихо звучало:

«Я хочу быть с тобой,
Я так хочу быть с тобой...»

Наутилус.

Я нашел координаты острова по разметке. Перевел в современные.

65°24'18'' с. ш., 36°02'45'' в. д.

Зашел на компьютер. Открыл современную карту. Прицелился.

В этой точке — открытая вода. Глубина около ста метров. Никакого острова.

Я сидел до полуночи.

Позвонил знакомому в Гидромет.

«Володя. В девяносто пятом проходила экспедиция к Терскому берегу. Что они зафиксировали в районе сорок третьего градуса?»

Володя пощелкал по своему архиву.

«Глеб. Это интересный вопрос. В девяносто пятом ничего, а вот в тридцатом — есть запись. Гидрографы засекли в этой точке локальную аномалию. Что-то типа отмели, которая то была, то не была. Списали на эхолотные ошибки. С тех пор не возникало».

Я положил трубку.

Лег.

Не спал.

В четыре утра я встал, оделся, вышел.

Архангельск был черно-синий. Фонари желтые. Двина — белая.

Я пошел по набережной до Управления. Открыл свой кабинет. Сел за стол. Достал карту.

Карта изменилась.

Остров Лызгово на ней теперь был с обозначением: «Заселен». И под ним, мелко, тушью — список фамилий. Двенадцать. На седьмой строчке стояло:

«Г. Тимофеев. 2024».

Я закрыл карту.

Дмитрию Аркадьевичу я сказал, что карта — подделка, ничего интересного. Он удивился, но взял.

С тех пор я не рисую карты Двинской губы. Передал младшим.

Но иногда, по ночам, когда выходишь на берег и смотришь на лед, в той самой стороне, ближе к Соловкам, я вижу далекий-далекий огонек.

Которого не может быть.

И который, я подозреваю, ждет меня.

Олег купил бумажную карту на барахолке. Он был из тех, кто ненавидел навигаторы — принципиально, зло, как ненавидят бывших. Карта — Подмосковье, масштаб 1:200000, издание девяносто третьего года. Потёртая, с загнутыми углами, с пятном от кофе в районе Клина.

И с пометками.

Кто-то — карандашом, мелким почерком — отметил на ней точки. Двенадцать точек. Рядом с каждой — дата. Олег сперва не обратил внимания, потом — в пробке на Ярославке — развернул карту на руле и начал разглядывать.

Точки стояли в разных местах: леса, поля, просёлки. Никакой логики. Даты шли с 1994 по 2003. Почерк одинаковый — значит, один человек. Рядом с некоторыми точками — инициалы. Е.К. А.Р. Т.М. Семь из двенадцати — с инициалами. Пять — без.

Олег подумал: рыбак. Грибник. Охотник. Кто-то отмечал любимые места.

Он подумал так и успокоился.

На три дня.

А потом — от скуки, от безделья, от привычки гуглить всё подряд ночью, когда не спится — он вбил в поисковик первые инициалы и дату. «Е.К. 1994 Подмосковье». Запрос дурацкий, он сам это понимал. Что он рассчитывал найти.

Нашёл.

Елена Кравцова. Пропала без вести в августе 1994 года. Последний раз её видели на платформе «Фрязево». Тело не найдено.

Олег сидел перед ноутбуком, и экран бил ему в лицо голубым. В квартире — тихо. Батарея щёлкала, остывая. Он посмотрел на карту. Точка рядом с инициалами Е.К. стояла в лесу, в трёх километрах от Фрязева.

Совпадение.

Он вбил следующее. А.Р., 1997.

Александр Рюмин. Грибник. Ушёл в лес в октябре 97-го и не вернулся. Поиски ничего не дали.

Точка на карте — в том самом лесу.

Олег закрыл ноутбук. Открыл. Закрыл снова. Встал, налил воды, выпил. Руки — нормальные. Всё нормально. Просто карта. Просто карандашные точки.

Он проверил все семь.

Семь имён. Семь пропавших. С 1994 по 2003 год. Ни одно тело не найдено. Точки на карте — в радиусе двух-пяти километров от места последнего появления каждого из них.

Пять точек без инициалов проверить не получилось. Координаты — леса и поля, без привязки к населённым пунктам.

Олегу стало нехорошо. Физически; не тошнота, а какая-то сухость в горле, как перед экзаменом, и покалывание в пальцах.

Он должен был позвонить в полицию.

Он позвонил.

Дежурный выслушал. Сказал: «Принято, ожидайте». Перезвонили через два дня — другой голос, официальный, с протокольными формулировками. Попросили привезти карту. Олег привёз. Сидел в отделении час; молодой следователь фотографировал карту, задавал вопросы: где купил, когда, помнит ли продавца.

Продавца Олег помнил смутно. Мужик. Возраст — сорок? Пятьдесят? Серая куртка. Лицо... обычное. Он продавал всё подряд: книги, посуду, утюг. Барахолка у метро, каждую субботу.

Следователь записал и отпустил.

Больше не звонили.

Олег думал, что на этом всё. Карта — у полиции, дело — не его.

А потом — через неделю — он нашёл вторую.

В почтовом ящике. Без конверта, без марок, без обратного адреса. Просто сложенная карта — та же серия, то же издательство, тот же год. Другой лист: юго-запад Подмосковья.

Восемь точек. Даты — с 2004 по 2012.

Олег развернул карту на кухонном столе, и у него внутри всё опустилось, как в лифте, который пропустил этаж.

На обратной стороне — карандашом, тем же мелким почерком — было написано:

«Спасибо, что отнёс первую. Теперь они не будут там искать».

И ниже — его адрес. Полный. С номером квартиры.

Олег перечитал трижды.

Смысл дошёл не сразу. Потом — дошёл. Он отнёс карту в полицию. Полиция знает координаты. Полиция, вероятно, проверит те точки. И тот, кто ставил метки — это понял. И переместил... что? Кого?

Олег помог ему.

Он стоял на кухне, в трусах и футболке, было два часа ночи, за окном выл ветер, а он стоял и думал — медленно, тяжело, как сквозь вату — что эта вторая карта означает одно из двух. Либо ему показывают новые места, потому что старые теперь чисты. Либо...

Либо ему говорят: я знаю, где ты живёшь.

Возможно, и то, и другое.

Он не спал до утра. Утром отнёс вторую карту в полицию. Следователь — тот же, молодой — побледнел, когда прочитал надпись. Попросил никому не рассказывать.

Олег не рассказывал.

Прошёл месяц. Два. Три.

Третьей карты не было.

Олег почти успокоился. Переехал — не из-за этого, нет; квартиру продавал давно, просто совпало. Новый район, новый подъезд, новый почтовый ящик.

Он открыл его в первый день.

Внутри лежала карта.

Та же серия. Тот же почерк.

Одна точка. Без даты.

Рядом — его инициалы.

О.Л.