Картограф из устья Двины

В Архангельске я картограф. Северного управления гидрографии. Сорок один год — береговая линия Поморья. Я знаю каждый мыс от Кеми до Канина, каждую островную банку, каждое название, которое поморы дали бухтам еще при царе Алексее Михайловиче.

Живу на Урицкого, в старом деревянном доме, отремонтированном после пожара восемьдесят восьмого. От дома до Управления — двенадцать минут пешком, через набережную Северной Двины. В феврале Двина встает. Лед серый, с прожилками. Ветер с моря несет колкий снег, который не падает, а летит горизонтально, как пули.

Я люблю свой город. Деревянный, низкий, длинный — Архангельск тянется вдоль Двины на тридцать километров. Я люблю «Корову» — наш Соломбальский рыночный молочный павильон, где Татьяна Михайловна тридцать лет торгует творогом из Неноксы. Беру у нее всегда по полкило, в льняной тряпочке, не в пакете.

В субботу хожу к Чумбаровке — это улица-музей, бывшая Псковская, где собрали старые деревянные дома. Зимой там нет туристов. Только я и два пенсионера, которые играют в шахматы под беседкой. Я хожу мимо и киваю им. Они кивают мне.

Карты — моя жизнь. Я их рисую от руки, хотя двадцать лет уже все считается в ГИС. Но мне нужен карандаш и тушь. У меня старый чертежный стол от деда, инженера-гидротехника. И большая лампа на гибкой шее.

В феврале, в четверг, ко мне в кабинет зашел Дмитрий Аркадьевич. Архивист из Поморского университета. Сухой, в очках, с трясущимися руками — Паркинсон.

Принес сверток.

«Глеб Иванович. Вы один на свете, кому это можно показать. Из частной коллекции. Хозяин помер, нашли при разборе. Кустарная карта Двинской губы. Около тысяча девятьсот двадцатого года. Просили оценить».

Я развернул.

Карта была хорошая. На бумаге плотной, чуть пожелтевшей. Тушь черная, кое-где красная — для надписей. Береговая линия, прорисованная очень точно. Острова, банки. Соловки, Жижгин, Сосновец, Жижгинская кошка. Все на месте.

Я перевел взгляд к северу.

Между Поной и Соловками, ближе к Терскому берегу, на карте лежал остров. Овальной формы. Километра четыре в длину. С двумя бухтами.

Надпись: «Остров Лызгово».

Я замер.

Такого острова нет.

Я знаю Белое море лучше всех в Управлении. Я там бывал на каждом гидрографическом маршруте с восемьдесят четвертого. Острова Лызгово не существует.

«Дмитрий Аркадьевич. Кто рисовал?»

«Подписи нет. Бумага — петроградская, фабрика Печаткина. Тушь — старая, не современная. Карта подлинная — двадцатые».

Я всмотрелся в остров.

На нем были изображены строения. Маленькие крестики — дома. Семь штук. И один большой — может, церковь. И от берега в воду тянулась пристань.

Кто-то жил.

Я снял лупу. Подвинул лампу.

Над одним из домов, едва видно, кто-то подписал имя. Тушью, выцветшей. Аккуратно.

«Е. Тимофеев».

Я положил лупу.

Е. Тимофеев — это мой дед. Евгений Платонович Тимофеев. Инженер-гидротехник. Уроженец Архангельска. Погиб в навигацию двадцать второго года, не вернулся с Соловков. Тело не нашли. Бабка получила извещение через год.

Я долго смотрел на карту.

«Дмитрий Аркадьевич. Спасибо. Я ее возьму на сутки. Изучу».

Он кивнул. Ушел.

Вечером дома я разложил карту на полу. Свет от лампы. Архангельск замерз. За окном выла труба.

Из радио — я не выключаю «Поморье», у меня старый ВЭФ — тихо звучало:

«Я хочу быть с тобой,
Я так хочу быть с тобой...»

Наутилус.

Я нашел координаты острова по разметке. Перевел в современные.

65°24'18'' с. ш., 36°02'45'' в. д.

Зашел на компьютер. Открыл современную карту. Прицелился.

В этой точке — открытая вода. Глубина около ста метров. Никакого острова.

Я сидел до полуночи.

Позвонил знакомому в Гидромет.

«Володя. В девяносто пятом проходила экспедиция к Терскому берегу. Что они зафиксировали в районе сорок третьего градуса?»

Володя пощелкал по своему архиву.

«Глеб. Это интересный вопрос. В девяносто пятом ничего, а вот в тридцатом — есть запись. Гидрографы засекли в этой точке локальную аномалию. Что-то типа отмели, которая то была, то не была. Списали на эхолотные ошибки. С тех пор не возникало».

Я положил трубку.

Лег.

Не спал.

В четыре утра я встал, оделся, вышел.

Архангельск был черно-синий. Фонари желтые. Двина — белая.

Я пошел по набережной до Управления. Открыл свой кабинет. Сел за стол. Достал карту.

Карта изменилась.

Остров Лызгово на ней теперь был с обозначением: «Заселен». И под ним, мелко, тушью — список фамилий. Двенадцать. На седьмой строчке стояло:

«Г. Тимофеев. 2024».

Я закрыл карту.

Дмитрию Аркадьевичу я сказал, что карта — подделка, ничего интересного. Он удивился, но взял.

С тех пор я не рисую карты Двинской губы. Передал младшим.

Но иногда, по ночам, когда выходишь на берег и смотришь на лед, в той самой стороне, ближе к Соловкам, я вижу далекий-далекий огонек.

Которого не может быть.

И который, я подозреваю, ждет меня.