Лента контента

В Москве уже стояли морозы. Гуров, выходя из банка, поднял воротник пальто и подумал, что надо бы купить новые калоши — старые промокали. Мысль эта была совершенно обыкновенная, и он сам удивился, что думает именно о калошах, когда через два часа ему предстояло увидеть Анну Сергеевну.

Они встречались теперь два раза в месяц. Она приезжала из С., останавливалась в гостинице «Славянский базар» и посылала ему записку с посыльным. Записки были всегда одинаковые: «Я здесь. Приходите». Без подписи. Он узнавал её почерк — крупный, неровный, с наклоном вправо — и каждый раз, вскрывая конверт, чувствовал то же самое: быстрое, неприятное сердцебиение, как перед экзаменом.

В этот раз он пришёл раньше назначенного. Номер был на третьем этаже, маленький, с серыми обоями и запахом пыли, который не выветривался ни зимой, ни летом. На столе стоял остывший чайник. Анна Сергеевна сидела у окна в сером платье и смотрела на улицу. Когда он вошёл, она обернулась, и лицо её — бледное, с тёмными кругами под глазами — дрогнуло, но она не встала ему навстречу, не бросилась к нему, как бывало прежде. Она только сказала:

— Вы рано.

— Да, — ответил он. — Немного рано.

Он сел в кресло напротив. Между ними стоял стол с чайником, и этот стол казался шире, чем был на самом деле. Молчание длилось минуту или две — впрочем, кто считал? — и эти минуты были наполнены чем-то таким, для чего нет простых слов, — не тоской, не радостью, а тем промежуточным чувством, которое бывает у людей, слишком хорошо знающих друг друга и слишком мало знающих, что с этим делать.

— Как дорога? — спросил Гуров.

— Холодно было. В вагоне совсем не топили.

Она говорила спокойно, но он заметил, что руки её, лежавшие на коленях, были сжаты. Он знал эту её привычку — сжимать пальцы, когда ей трудно, — как знал и многое другое: что она любит чай с лимоном, что у неё мёрзнут ноги, что по утрам она плачет, а потом умывается холодной водой и делает вид, что ничего не было.

— Вам нехорошо? — спросил он.

— Нет. То есть... нет, всё хорошо. Просто устала от дороги.

Она не устала от дороги. Он это понимал. И она понимала, что он понимает. Но они оба говорили о дороге, о погоде, о морозах — потому что настоящий разговор, тот, ради которого она ехала шестнадцать часов в промёрзшем вагоне, был слишком тяжёл, и они оба, не сговариваясь, оттягивали его начало.

Гуров встал и подошёл к окну. Внизу, по Никольской, ехал извозчик. Лошадь шла медленно, и пар от её дыхания клубился в морозном воздухе. На тротуаре мальчишка продавал газеты, и его тонкий голос доносился сквозь стекло, невнятный, как голос из другого мира.

— Дмитрий Дмитриевич, — сказала Анна Сергеевна.

Он обернулся. Она редко называла его по имени-отчеству, обычно говорила просто «вы», и это обращение, такое формальное, прозвучало как предупреждение.

— Дмитрий Дмитриевич, я хочу вам сказать одну вещь.

Он подождал.

— Мой муж... он знает.

Гуров сел обратно в кресло. Медленно. Как садится человек, у которого вдруг заболела спина.

— Знает что именно? — спросил он, и сам услышал, как глупо это прозвучало.

— Что я езжу в Москву. Не к зубному врачу.

Она подняла на него глаза, и в этих глазах он увидел не страх — нет, — а что-то похожее на облегчение. Так смотрит человек, который долго нёс тяжёлую вещь и наконец поставил её на землю — пусть неудачно, пусть не там, где нужно, но поставил.

— И что он?.. — начал Гуров.

— Ничего. Он ничего не сказал. Вот что самое ужасное — он ничего не сказал. Посмотрел на меня и вышел из комнаты.

Гуров молчал. За стеной кто-то играл на рояле — неумело, спотыкаясь, с фальшивыми нотами, — и именно эти неловкие звуки казались единственным, что было настоящим в этой комнате, в этом разговоре, во всей этой истории.

Он протянул руку через стол и взял её ладонь. Ладонь была холодная.

— Мы что-нибудь придумаем, — сказал он.

И оба они знали, что ничего не придумают. Что всё останется как есть — невозможно, мучительно, неразрешимо, — потому что для их положения не существует решения, как не существует решения для некоторых математических задач, которые учёные называют неразрешимыми, а обыкновенные люди называют просто — жизнью.

За окном темнело. Фонарщик зажёг фонарь на углу, и жёлтый свет лёг на мостовую, на снег, на проезжающие сани. Откуда-то донёсся колокольный звон — густой, медленный, — и Анна Сергеевна перекрестилась, машинально, по привычке, даже не заметив этого.

Они просидели так до полной темноты, не зажигая огня. Потом Гуров встал, надел пальто и сказал:

— Я приду завтра.

— Хорошо, — ответила она.

Он вышел на улицу. Мороз усилился. Снег скрипел под ногами с тем сухим, резким звуком, который бывает только в сильные холода. Гуров поднял воротник и пошёл по Никольской к Кузнецкому мосту. Он шёл быстро, не оглядываясь, и думал о том, что завтра нужно непременно купить новые калоши.

Дмитрий Дмитрич Гуров стоял у окна своего кабинета и смотрел на заснеженную Москву. Прошло полгода с тех пор, как он в последний раз виделся с Анной Сергеевной в «Славянском базаре», и в эти полгода что-то неуловимо, но бесповоротно переменилось в нём самом.

Он уже не мог, как прежде, садиться за карточный стол в клубе и с удовольствием слушать разговоры о том, что осетрина была несвежая, или о том, что у кого-то из знакомых жена завела роман с офицером. Всё это казалось теперь невыносимо плоским, точно бумажные декорации, за которыми ничего нет — ни глубины, ни воздуха, ни смысла.

Жена его, как и прежде, звала его «Димитрий» с большой буквы и с той значительностью, с какой произносят имя на надгробной плите. Она по-прежнему много читала, писала в письмах «ять» по новой, модной орфографии и считала себя передовой женщиной. Гуров смотрел на неё за завтраком, как она аккуратно разрезала булочку ножом, и думал, что эта женщина — совершенно чужой ему человек, и что он, в сущности, прожил две жизни: одну — явную, которую видели все, полную условной правды и условного обмана, и другую — тайную, протекавшую в тени.

В декабре, когда стояли крепкие морозы и извозчики кутались в тулупы, а по Тверской проносились сани с бубенцами, он получил от Анны Сергеевны письмо. Она писала, что муж её уехал в Петербург по делам службы на три недели и что она может приехать в Москву, если только это не причинит ему неудобства. Последняя фраза рассмешила и тронула его одновременно: «не причинит неудобства» — точно речь шла о визите какой-нибудь дальней родственницы.

Он встретил её на вокзале. Она вышла из вагона в сером пальто и в той самой шляпке, которую он помнил по Ялте, — или нет, шляпка была другая, но что-то в ней напоминало ту, прежнюю, может быть, ленточка или то, как она была надвинута на глаза. Анна Сергеевна была бледна. Она улыбнулась ему, но улыбка тотчас же погасла, и губы её задрожали.

— Как я долго ехала, — сказала она, не глядя на него. — Мне казалось, что поезд стоит на месте.

Он взял её за руку, и они пошли к выходу. Вокзальная толпа обтекала их, как река обтекает камни: носильщики с чемоданами, дамы с муфтами, офицеры, студенты, — и никому не было дела до этих двоих, до их тайны, до того, что они несли в себе.

Он поселил её в «Дрезден», в номере на третьем этаже, с окнами во двор. Номер был небольшой, с тяжёлыми бархатными портьерами и запахом чужих духов. Она села на край кровати и стала снимать перчатки, медленно, палец за пальцем, словно совершая какой-то ритуал.

— Дмитрий Дмитрич, — сказала она тихо. — Я всю дорогу думала, что скажу вам, когда приеду. Я хотела сказать что-то очень важное. А теперь приехала и не могу вспомнить.

Он сел рядом с ней и взял её за руку. Рука была холодная.

— Ничего не нужно говорить, — сказал он.

— Нет, нужно, — она подняла на него глаза, и он увидел в них то выражение, которое всегда его поражало: смесь страха, нежности и какого-то детского упрямства. — Мне нужно сказать вам, что я больше не могу так жить. Не могу возвращаться к нему, не могу лгать, не могу делать вид. Я устала, Дмитрий Дмитрич. Мне кажется, что я умираю.

Он хотел сказать ей что-нибудь утешительное, но не нашёл слов. Да и какие слова тут были нужны? Он знал, что она права, что так жить нельзя, что нужно что-то решить, но решение это было, как стена, в которую упираешься в тёмном коридоре.

Они провели вместе пять дней. Ходили в Третьяковскую галерею, где Анна Сергеевна долго стояла перед картиной Левитана, изображающей осеннюю реку с берёзами, и тихо плакала, а он стоял рядом и не знал, отчего она плачет — оттого ли, что картина прекрасна, или оттого, что жизнь их так безнадёжно запутана. Обедали в маленьком ресторане в Газетном переулке, где их никто не знал и где можно было сидеть часами, не опасаясь встретить знакомых. Ездили на санях по Воробьёвым горам, и Москва лежала внизу — белая, дымная, с золотыми куполами, — и казалось, что этот город принадлежит только им.

Вечерами в гостиничном номере, когда за окном синели ранние зимние сумерки, они говорили о будущем. Анна Сергеевна сидела в кресле, поджав под себя ноги, и кутала плечи в шаль, а он ходил по комнате и курил.

— Я могу уйти от жены, — говорил он, и сам слышал, как фальшиво это звучит. — Дети уже большие. Дочь выходит замуж. Сыновья в гимназии, им всё равно.

— Вам не всё равно, — тихо отвечала она. — И мне не всё равно. Вот в чём ужас.

И он замолкал, потому что она была права. Ему было не всё равно. Не из-за жены — жену он давно уже не любил и, может быть, никогда не любил, — а из-за того порядка вещей, который он сам же и выстроил: служба, клуб, знакомства, репутация. Весь этот каркас, в котором он прожил свою жизнь и который теперь трещал по швам.

На шестой день она уехала. Стояли на перроне, и он держал её за обе руки, и она смотрела ему в лицо с тем отчаянным выражением, с каким смотрят на человека, которого, быть может, видят в последний раз.

— Я напишу, — сказала она.

— Да, напишите.

Поезд тронулся. Она стояла у окна вагона, и он шёл рядом по перрону, всё ускоряя шаг, а потом перрон кончился, и он остановился. Поезд уходил, и он видел, как она всё ещё стоит у окна, маленькая, серая, и лицо её белеет в полумраке вагона.

Он постоял ещё минуту, потом повернулся и пошёл к выходу. На площади перед вокзалом стояли извозчики. Он сел в сани и назвал адрес клуба. Полозья заскрипели по снегу, и морозный воздух ударил в лицо.

В клубе было тепло и шумно. Знакомый доктор подошёл к нему и заговорил о чём-то — кажется, о земских выборах или о новом начальнике гарнизона, — и Гуров кивал и отвечал что-то, а сам думал о том, что через два часа Анна Сергеевна будет уже далеко и что до следующей их встречи пройдут, быть может, месяцы.

Потом он вернулся домой. Жена читала в гостиной. Она подняла голову и посмотрела на него поверх пенсне.

— Ты бледен, Димитрий, — сказала она. — Ты не простудился?

— Нет, — ответил он. — Просто устал.

Он прошёл к себе в кабинет, сел за стол и долго сидел, глядя на свои руки. Потом достал бумагу, обмакнул перо в чернильницу и начал писать. Он писал ей — не письмо, нет, скорее то, что не мог сказать вслух: что он любит её, что жизнь без неё кажется ему бессмысленной и серой, как петербургский день в ноябре, что он готов на всё, — но перечитал написанное, скомкал лист и бросил его в корзину.

Потому что «готов на всё» — это были только слова. А нужны были поступки. И он знал, что поступки эти будут трудны, мучительны и, может быть, жестоки по отношению к тем, кто ни в чём не виноват. И что всё-таки когда-нибудь — не сейчас, но скоро — ему придётся их совершить.

Он подошёл к окну. Москва за стеклом была тёмная, только кое-где светились жёлтые огни фонарей. Снег всё шёл, тихий, ровный, бесконечный, засыпая крыши и мостовые, и казалось, что он засыпает и прошлое, и будущее, оставляя только эту минуту — минуту, в которой Гуров стоял один, у тёмного окна, и понимал, наконец, что самое трудное и самое важное в его жизни ещё впереди.

Прошло три года. Гуров постарел, в волосах его прибавилось седины. Но каждый вечер, возвращаясь из банка, он проходил мимо того серого дома в переулке, где жила Анна Сергеевна, и сердце его сжималось от привычной тоски.

Они продолжали встречаться — в той же гостинице, в те же часы. Только вот по-прежнему ли? Иногда Гурову казалось, что что-то изменилось, что-то важное, чего он не мог понять.

В тот декабрьский вечер Москва была завалена снегом. Извозчики увязали на перекрёстках, пешеходы брели по сугробам. Анна Сергеевна опоздала на полчаса. Когда она вошла, он увидел, что она бледна и расстроена.

— Что случилось? — спросил он.

— Муж, — ответила она. — Он... он что-то подозревает.

Гуров похолодел. За три года он привык к этой двойной жизни, научился лгать с лёгкостью. Но где-то в глубине души он всегда знал, что рано или поздно наступит этот момент.

— Что именно он говорит?

— Ничего. В том-то и дело, что ничего. Но смотрит... так смотрит, что мне делается страшно.

Она села на диван и закрыла лицо руками. Гуров сел рядом.

— Аня, — сказал он мягко, — мы должны что-то решить.

— Что? Что мы можем решить? — Она подняла на него глаза, полные слёз. — Развод? Ты готов развестись с женой, бросить детей, потерять службу, положение в обществе? А я? Я готова стать отверженной, той, на которую показывают пальцем?

Гуров молчал. Он знал, что она права. Всё, что она говорила, было правдой — горькой, безысходной правдой.

— И потом, — продолжала она, понизив голос, — ты уверен, что любишь меня? По-настоящему, так, чтобы на всю жизнь? Или это просто... привычка? Игра? Способ бежать от скуки?

Вопрос ударил его как пощёчина. Он хотел возмутиться, сказать, что она несправедлива, что он любит её больше жизни. Но слова застряли в горле, потому что где-то в глубине души шевельнулось сомнение.

Любил ли он её? Или любил само чувство влюблённости, эту сладкую муку, эти тайные встречи?

— Я не знаю, — сказал он наконец, честно. — Я не знаю, Аня.

Она посмотрела на него долгим взглядом. Потом встала.

— Вот видишь, — сказала она тихо. — Вот и ответ.

— Погоди! — Он схватил её за руку. — Не уходи так. Дай мне время. Дай мне подумать.

— Сколько можно думать, Дмитрий Дмитрич? Три года мы думаем. И что? Стало ли что-нибудь яснее?

Гуров отпустил её руку. За окном выла метель, и номер гостиницы вдруг показался ему тюремной камерой.

— Я приду завтра, — сказала Анна Сергеевна. — В то же время. И ты скажешь мне — да или нет. Третьего не дано.

Она ушла, и он остался один. Долго сидел в темноте, глядя на догорающую свечу. Потом оделся и вышел на улицу.

Метель улеглась. Москва лежала под снегом — белая, тихая, незнакомая. Гуров шёл куда глаза глядят, не разбирая дороги. И думал — впервые в жизни думал о себе честно, без прикрас.

Кто он такой? Чиновник средней руки, отец семейства, человек, проживший полжизни в тусклом полусне, в привычной лжи, в комфортабельном самообмане. Женился без любви, служил без призвания, жил без цели. И вдруг — Ялта, море, белый шпиц, серые глаза... Любовь, которой он не ждал, не искал, не заслуживал.

Но была ли это любовь? Или только её призрак?

Он вспомнил их первую встречу — на набережной, в толпе курортников. Вспомнил её смущение, её слёзы после первой близости. Вспомнил свой тогдашний цинизм — он ведь думал, что это обычная интрижка. А потом...

Потом он стал думать о ней постоянно, скучать по ней, ждать встречи. Поехал в её город, искал её по улицам. И нашёл. И понял, что влюблён — по-настоящему, впервые в жизни.

Но достаточно ли этого?

Он остановился у фонаря и закурил. Руки дрожали.

«Надо решить, — думал он. — Сегодня, сейчас. Не откладывая. Иначе я сойду с ума».

Но решить — значит выбрать. А выбрать — значит потерять что-то навсегда. Выбрать Анну — значит потерять детей, положение, привычную жизнь. Выбрать семью — значит потерять единственное настоящее чувство.

И вдруг он понял. Понял с ужасающей ясностью, что не готов ни к тому, ни к другому. Что он — трус. Обыкновенный, жалкий трус, который три года морочит голову женщине, потому что не хватает духу ни уйти, ни остаться.

Он докурил папиросу и бросил её в снег. Потом повернул к дому.

Завтра он скажет ей правду. Скажет, что любит её — да, любит, это не ложь. Но что он слаб, слишком слаб, чтобы изменить свою жизнь. Что он может только одно — продолжать эти встречи, эту ложь, это мучительное счастье. Или — если она не захочет — отпустить её.

Это не решение. Это — поражение. Но другого выхода он не видел.

Дома его ждала жена с упрёками, дети с уроками, привычный хаос семейной жизни. Он отвечал невпопад, думал о своём.

Ночью он не мог заснуть. Лежал и смотрел в потолок. И думал об Анне Сергеевне. О том, как она войдёт завтра в номер, как посмотрит на него своими серыми глазами, как спросит: «Ну?»

И он скажет... что?

Он не знал.

А метель за окном всё выла и выла, заметая Москву снегом, заметая следы, заметая прошлое. И казалось, что нет ни города, ни людей, ни жизни — только эта белая пустота.

Под утро он забылся тяжёлым сном. Ему снилось море — то самое ялтинское море, лазурное, тёплое. И Анна Сергеевна на набережной. Она улыбалась ему и махала рукой. А он бежал к ней, но расстояние между ними не сокращалось. И вдруг она повернулась и ушла, и он закричал — но голоса не было.

Он проснулся. Было раннее утро. Серый московский свет сочился сквозь занавески.

Ещё один день. Ещё одна встреча.

Гуров встал и подошёл к окну. Москва просыпалась, равнодушная к его мукам. И он вдруг подумал: а может, в этом и есть ответ? В том, что жизнь продолжается — несмотря ни на что. В том, что любовь, даже такая — тайная, мучительная, невозможная — всё-таки лучше, чем ничего.

Он не знал, прав ли он. Но впервые за долгое время ему стало легче.