Лента контента

221 год. Столько лет исполнилось бы сегодня человеку, который придумал Русалочку, Снежную Королеву и Гадкого Утёнка. Ханс Кристиан Андерсен. Имя, которое знает каждый — и почти никто не знает про него правды.

Потому что правда неудобная. Андерсен не был милым добрым сказочником, сидящим у камина в вязаных тапочках и придумывающим истории для детей. Он был долговязым нескладным типом с лошадиным носом, который всю жизнь мучился от комплексов, страдал от несчастной любви — причём к людям обоих полов — и, судя по всему, так и не решил, чего именно хочет от этого мира.

Одинокий. Насквозь.

Начнём с начала, потому что начало у него — совсем не сказочное. Оденсе, 1805 год. Отец — сапожник. Мать — прачка, которая, по ряду свидетельств, крепко дружила с выпивкой — впрочем, кто бы не дружил на её месте. Денег нет, перспектив нет, зато есть мальчик, который категорически отказывается принять, что он — никто. В четырнадцать лет он один, без денег и с одной сменой белья, поехал в Копенгаген, чтобы стать знаменитым. Актёром, певцом — неважно; главное — знаменитым. Провинциальный подросток с шальной идеей завоевать столицу. Таких, наверное, каждый год приезжает по сотне — и большинство тихо разворачивается обратно.

Его, разумеется, никуда не взяли. Голос ломался. Танцевал неловко. Внешность — ну, сам он писал, что на него показывали пальцем на улице. Но что-то в нём зацепило директора Королевского театра — не талант, нет, а скорее жалость, смешанная со странным интересом. Мальчика отправили учиться. Поздно, в семнадцать лет, он сел за парту рядом с одиннадцатилетними. Представьте эту картину: долговязый юнец, торчащий над головами детворы, пытается выучить латынь.

Вот тут начинается то, что психологи сейчас назвали бы «формирующей травмой», хотя в XIX веке никто подобными терминами не баловался и просто делали вид, что всё нормально. Ректор школы — некий Мейслинг — публично унижал его при учениках, называл бездарностью и советовал немедленно пойти работать руками. Андерсен терпел. Терпел и писал. В груди у него, судя по дневникам, постоянно что-то ворочалось — не тревога, нет, что-то хуже: что-то холодное и острое, как льдинка в сказке про Снежную Королеву, которую он напишет позже. Совпадение? Едва ли.

А потом — вдруг — получилось. Первая книга сказок вышла в 1835 году. «Огниво», «Принцесса на горошине», «Дюймовочка». Копенгаген пожал плечами: ну, детские истории. Андерсен внутри закипел — он-то знал, что это не детские истории. Это вообще не для детей.

Возьмите «Русалочку». Что там происходит, если убрать весь блеск? Девушка отказывается от голоса — буквально от голоса — ради мужчины, который её не замечает. Она страдает при каждом шаге, будто ей режут ноги ножами. Мужчина женится на другой. Русалочка не убивает его — хотя могла бы и спаслась — и просто растворяется в морской пене. Конец. Никакого хеппи-энда. Это сказка для детей? Ну да, конечно.

Это автобиография. Почти буквально.

Андерсен несколько раз влюблялся так, что потом годами не мог оправиться. Дочь поэта Колина, Луиза, — отвергла. Шведская певица Йенни Линд — та самая «Шведский соловей», которую он боготворил — его не поняла. Был ещё датский танцор Харальд Шарф... Да, учёные давно обсуждают, что Андерсен, похоже, испытывал влечение к мужчинам тоже — дневники сохранились, и они довольно откровенны для своего времени. Он никогда не женился. Прожил один всю жизнь, путешествуя из страны в страну, собирая знакомства с королями и знаменитостями — и при этом в каждом письме жалуясь на одиночество.

Зато у него были друзья — и какие. Чарльз Диккенс принял его в гости в 1857 году. Андерсен был так рад, что... остался на пять недель вместо двух. Диккенс в письмах потом писал, что эти пять недель «ощущались как годы», что гость рыдал от малейшей критики, нуждался в постоянном внимании и похвале, как ребёнок — или, точнее, как человек, которого никогда в жизни не хвалили по-настоящему. Дружба после этого визита, мягко говоря, охладела. Андерсен долго не понимал почему. Это, кстати, тоже очень по-андерсеновски: не понимать, почему тебя не хотят видеть.

Вот вам живой Гадкий Утёнок.

Но штука в том — и это важно — что сказки работают. Причём работают именно потому, что в них нет фальши. «Снежная Королева» — про то, как рациональность убивает живое: осколок зеркала попадает в глаз, и человек начинает видеть только уродство там, где раньше видел красоту. «Красные башмаки» — про зависимость, обряженную в красивую обёртку. «Оловянный солдатик» — про любовь, которая ничем не кончается хорошо. Каждая сказка — тихий диагноз, поставленный без нажима, в виде истории про уточек и принцесс. Оттого и не забываются.

Он умер в 1875 году в доме друзей, семьи Мельхиор. Без жены, без детей, без тех, кого любил. Зато переведён на 125 языков, читается в детских садах по всей планете — и это немного иронично, потому что дети на самом деле понимают его правильнее взрослых. Они ещё помнят, каково это — быть Гадким Утёнком и верить, что однажды всё изменится.

Изменится, кстати, не всегда. Но Андерсен всё равно продолжал писать. И это, пожалуй, важнее любого хеппи-энда.

Двести двадцать один год. Внушительная цифра. Где-то в Дании сегодня официально украшают музей в Оденсе и произносят торжественные речи. А я сижу и думаю вот о чём: мы все убеждены, что знаем Андерсена. Сказочник. Датчанин. Голубые глаза на портрете, добрая улыбка, пуговицы на жилете. Детский писатель.

«Детский писатель» — это самый неточный штамп, который к нему прилип. Причём намертво.

Открой оригинальную «Русалочку». Не диснеевскую, где в финале поют и целуются. Ту, которую Андерсен написал в 1837 году. Русалочка режет каждый шаг — буквально по ножам, вставленным в ступни, и каждую ночь из них сочится кровь. Принц женится на другой. А она превращается в морскую пену. Всё. Финита. Никаких «они жили долго и счастливо» — просто холодная вода и конец. Это детская сказка? Серьёзно?

Гадкий утёнок — это он сам. Буквально. Андерсен родился в 1805 году в Оденсе, в семье, где отец был сапожником, мать — прачкой, а денег не хватало примерно на всё. Сам Ганс Христиан рос длинным, нескладным, с огромным носом, который отравил ему школьные годы примерно так, как только один большой нос может отравить маленький класс. Он разговаривал сам с собой, устраивал кукольные театры из тряпок и твёрдо знал — будет знаменитым. Откуда эта уверенность у сына прачки — непонятно совершенно. Но именно она его и спасла.

В четырнадцать лет он собрал вещи и уехал в Копенгаген. Один. Без денег. Без связей. Хотел стать актёром. Не стал. Голос ломался, движения деревянные, внешность — ну, скажем так, не для сцены. Выгнали из театра. Попробовал балет — нет. Попробовал петь — тоже нет. Несколько лет он просто существовал где-то между попытками и отчаянием, и каждый раз находился какой-нибудь чиновник или меценат, который давал ему ещё один шанс. Не из-за таланта — из жалости, скорее всего. Хотя кого это сейчас волнует.

Спасло его то, что он начал писать. Первые рассказы — провал. Первые стихи — тоже. Зато первые сказки; вот тут что-то щёлкнуло. «Огниво», «Принцесса на горошине», «Дюймовочка» — он буквально вываливал на бумагу всё накопленное: одиночество, унижения, тоску по признанию, мерзкий холодок под рёбрами от страха умереть никем. И читатели это чувствовали. Потому что узнавали себя.

Теперь про личную жизнь — здесь вообще-то целый детектив. Андерсен никогда не женился. Влюблялся часто, отчаянно, безнадёжно. В оперную певицу Йенни Линд, которую звали «шведским соловьём» — та была вежлива и холодна, как Снежная Королева, собственноручно им же изобретённая. В Луизу Коллин, дочь своего покровителя, — та вышла замуж за другого. Исследователи долго копались в его дневниках и письмах и нашли кое-что, что замалчивали десятилетиями: он писал нежные, почти романтические письма мужчинам — другу Эдварду Коллину в частности. Ответных чувств не было. В общем, жизнь гадкого утёнка продолжалась даже тогда, когда весь мир уже называл его лебедем.

«Снежная королева» — и вовсе отдельная история. Что сейчас знают о ней? Мультфильм с говорящим снеговиком. Но оригинал Андерсена — это про то, как осколок дьявольского зеркала попадает в глаз мальчику и тот перестаёт любить. Всё вокруг становится уродливым, холодным, математически точным. Это — гимн цинизму. Кай и Герда — не просто дети; они противостояние холодного рационализма и живого чувства, которое с трудом пробивается сквозь лёд. Андерсен написал это в 1844 году. В 1844-м, понимаешь. Опередил время? Да нет — он просто смотрел вокруг очень внимательно.

Кстати, о современниках. Был у Андерсена один примечательный эпизод с Чарльзом Диккенсом. Они дружили — взаимно восхищались, переписывались. И вот однажды Андерсен приехал в гости в Лондон. Планировал побыть несколько дней. Задержался на пять недель. Пять недель, Карл. Диккенс, у которого было девять детей и вечный дедлайн, молча терпел, а потом написал на зеркале в гостевой комнате: «Ганс Андерсен спал в этой комнате пять недель, которые казались его семье вечностью». Дружба кончилась. Андерсен, судя по всему, так и не понял почему.

Вот он какой — неловкий, нескладный, невовремя смеющийся, задержавшийся в чужом доме на месяц слишком долго. Человек, которому никто так и не ответил взаимностью. Великий.

Его сказки перевели на 125 языков. Сто двадцать пять — рекорд для датской литературы, не побитый до сих пор. Он написал 156 сказок, и в каждой — этот узнаваемый холодок, который чувствуешь только если сам когда-нибудь был гадким утёнком. А им был каждый. Просто не все это признают.

Двести двадцать один год. Он был бы рад — и тут же нашёл бы повод для нового комплекса. Потому что люди, которые пишут про одиночество с такой точностью, как правило, всю жизнь его и чувствуют. Даже когда в их честь называют музеи, устраивают торжественные речи, а в учебниках рядом с именем пишут «великий датский сказочник». Хотя он, скорее всего, предпочёл бы просто — услышанный.