Лента контента

На улице Тихой фонари горели не электричеством.

Этого никто не знал, кроме Якова — фонарщика. Каждый вечер в сумерках он выходил с лестницей и зажигал их. Тридцать два фонаря — от угла булочной до поворота на набережную. Внутри каждого фонаря жил светлячок. Не обычный — большой, размером с кулак, молчаливый, с крыльями цвета старого золота. Светлячки не умирали. Они просто иногда уставали светить.

В такие ночи Яков садился на ступеньку под фонарём и разговаривал с ними. О чём — зависело от настроения. Иногда — о погоде. Иногда — о жене (умерла семь лет назад; рак; он до сих пор ставил ей чашку к завтраку — по привычке, не по безумию). Иногда просто молчал, и светлячок молчал в ответ, и этого хватало.

Сегодня фонарь номер семнадцать не зажёгся.

Яков поднялся по лестнице, открыл стеклянную дверцу (петли скрипнули; надо бы смазать, но он каждый раз забывал), и увидел: светлячок лежал на дне. Крылья сложены. Не мёртв — но и не жив. Что-то среднее. Как человек, который лёг и решил, что вставать не стоит.

— Эй, — сказал Яков. — Семнадцатый. Ты чего?

Молчание.

— Устал?

Крыло дрогнуло. Чуть-чуть.

Яков снял фонарь с крюка — осторожно, двумя руками, как ребёнка — и понёс домой. Квартира его была тут же, на Тихой, в полуподвале: одна комната, кухня, окно на уровне тротуара. Ноги прохожих — вот и весь вид. Но Якову нравилось. Он знал всех по обуви: Мария Петровна — бордовые боты; Костик из пятого дома — кеды с дыркой на левом мыске; почтальон Гена — ботинки казённые, скрипучие.

Он поставил фонарь на стол. Светлячок не шевелился.

— Ладно, — сказал Яков. — Значит, лечить будем.

Он не знал, как лечить светлячков. За тридцать лет работы — ни разу не понадобилось. Они болели, да, но всегда выздоравливали сами: отдохнут ночь, а к вечеру — снова горят. А тут — третий день. Семнадцатый не горел третий день, и Яков наконец решился снять его.

На кухне кот — белый, с одним рыжим ухом, по кличке Штепсель — сидел на холодильнике и наблюдал. Он всегда сидел на холодильнике; это было его место, его трон, его наблюдательный пункт.

— Не смотри так, — сказал ему Яков. — Я знаю, что делаю.

Он не знал.

Сел рядом с фонарём и стал думать. Что нужно существу, которое устало светить? Темнота? Покой? Или наоборот — что-то, ради чего стоит снова зажечься?

Яков думал долго. Час. Может, полтора. За окном темнело. Тридцать один фонарь на улице Тихой горели, а один — стоял на его столе, пустой и тёмный.

Потом он встал, открыл шкаф и достал шкатулку. Деревянную, с инкрустацией — жена купила на блошином рынке лет двадцать назад. Внутри лежали мелочи: пуговица от её пальто, билет в кино (какой фильм — он уже не помнил, но дата — 14 февраля 2011), засушенный василёк, записка — «Яша, суп в кастрюле, я у Маши, вернусь к семи».

Он положил шкатулку рядом с фонарём. Открыл крышку.

Ничего не произошло.

Минуту. Две. Пять.

А потом светлячок пошевелился. Приподнял одно крыло — золотистое, с прожилками, как у осеннего листа. Подполз к краю фонаря. И — свесился вниз, к шкатулке.

Яков затаил дыхание.

Светлячок коснулся усиком записки. Той самой — «суп в кастрюле». И засветился. Слабо. Как спичка в темноте — маленький, дрожащий огонёк.

Потом ярче.

Ещё ярче.

Свет был не белым и не жёлтым — он был тёплым. Это странное слово для света, но другого Яков подобрать не мог. Тёплый свет — как голос жены, когда она звала ужинать, как её ладонь на его затылке, когда он засыпал в кресле перед телевизором.

— Вот оно что, — сказал Яков тихо. — Тебе нужна была не темнота. Тебе нужна была причина.

Штепсель на холодильнике мяукнул. Тихо, почти шёпотом.

Яков отнёс фонарь обратно. Повесил на крюк. Семнадцатый горел — ровно, спокойно, чуть теплее остальных. Прохожие, наверное, не замечали разницы. Но Яков замечал.

Он вернулся домой. Записку положил обратно в шкатулку. Шкатулку — обратно в шкаф. Но — подумав — оставил шкаф приоткрытым. На всякий случай. Чтобы свет из шкатулки (а он был, Яков теперь знал — свет есть в каждой вещи, которую кто-то любил) мог просачиваться наружу.

Он выпил чаю. Лёг. Штепсель — против всех правил — спрыгнул с холодильника и улёгся ему в ноги.

Улица Тихая за окном светилась тридцатью двумя фонарями. Все — горели. Все — ровно. И если кто-то шёл по ней в этот час — поздний, тихий, — он, наверное, думал, что это просто фонари. Электричество. Лампочки. Провода.

Но если остановиться. И прислушаться. То можно услышать — тихое, на грани слуха — гудение. Как будто тридцать два существа поют колыбельную. Одну — на всех. Для улицы. Для города. Для человека в полуподвале, который наконец уснул.

Спи, Яков. Фонари горят. Всё хорошо.