Лента контента

Деревня Горки. Владимирская область. Восемь человек, если считать бабу Зину, которая уже полгода не показывается дальше собственного крыльца, как припёртая.

Семь. Всё проще.

Посередине между домом Куприяновых и тем самым сараем, где когда-то козы стояли, колодец. Кирпичный, приземистый, деревянный ворот, ведро на цепи. Цепь — ржавь, всё медленно рыжеет. Ведро — нет, ведро почему-то всегда начищено, словно каждое утро кто-то его дежурит. Никто не дежурит. Просто так оно.

Воду отсюда берут все. Что ещё делать — скважину пробурить деньги жрёт, а Ушна, речка-то, она ещё в девяностых обмелела, стала ручьём, который воняет тиной и разочарованием, и точка. А вот колодезная — совсем другая история. Чистая. В июле, когда асфальт плывёт, из неё холод валит. И сладость какая-то, но не приторно, нет; едва заметно, прямо на кончике языка ощущается — мелисса ли это, лимонник ли, или вообще что-то безымянное, что хочется ещё глотать и глотать.

Приезжие замечали. Всегда.

«Как из супермаркета», — говорил кто-нибудь, набирая пятилитровку. Валентина Петровна — семьдесят три, угловой дом, забор зелёный — отвечала: «Лучше.» Она всю жизнь эту воду пила. Зубы — свои, все до одного.

Олег Дмитриевич Ракитин — сорок один, ИП из Москвы — дачу в Горках купил в мае. Дом был учительский когда-то, деревянный, веранда имеется. Двенадцать соток, заросшие до джунглей. Олег Дмитриевич — из тех, что всё по науке: геодезиста пригласил, потом электрика, потом план благоустройства на Excel составил, с цветами и кодами. Колодец в графе стоял — август, чистка профилактическая, бюджет пятнадцать тысяч.

Бригаду нанимать не стал.

Суббота, вечер. Спустился сам. Верёвку альпинистскую обмотал — ответственный же, — налобный фонарь зажёг, через край перевалился.

Семь метров глубины, может восемь. Точно никто не знает; при царе копали, потом только дважды туда лазили: в семидесятых ведро уронили, в восемьдесят девятом кошка Тамары Ильиничны прыгнула. Кошку вытащили живую, мокрую; она после этого ещё четырнадцать лет прожила, что кошке — перебор.

Вниз лезет. Кирпичи скользкие, что-то на них мягкое — не мох, не плесень, что-то непонятное; потом не смог объяснить, что это. Фонарь стенки высвечивает: красный кирпич, потемнел, местами обколот; между рядами раствор, серый, старый.

Полтора метра до воды.

Посветил.

Чёрная. Нормально; света в колодце нет, любая вода чёрная. Олег знал. Готовился — форумы читал, на YouTube смотрел, там парень из Вологды колодец чистил, самовар советский на дне нашёл.

Ещё раз посветил, уже внимательнее.

Не отражала. Совсем. Луч в поверхность упирается и исчезает, как в войлок, как в ничего. Наклонился ниже, за кирпичи держась, подумал: неправильно это. Вода так не делает. Вода отражает всегда.

И вода шевельнулась.

Не рябь — рябь это ветер, капля, вибрация от грузовика на трассе. Это было другое. Поверхность вздулась, медленно, без звука, как будто снизу натянутую плёнку кто-то приподнял. Пузырь, тридцать сантиметров, может больше, вырос, замер, спал.

Не крикнул.

Газы, подумал. Метан. В колодцах бывает. Ничего. Рационально думал, спокойно, и ещё раз посветил, в ту самую точку, где вздувалось.

Лицо под водой.

Нет. Как-то не то. Под водой было что-то, похожее на лицо, если не смотреть внимательно. А если смотреть — то хуже выглядело. Потому что у лица столько ртов не бывает.

Минуту вез. Может сорок секунд. Может тридцать — руки сами работали, ноги выступы находили, которых вниз-то он не помнил. Через край перевалился, на землю сел, фонарь в небо светит.

Белый. Не бледный — белый, как бумага для принтера.

Валентина из окна видела. «Олег Дмитрич, что?» Не ответил. Встал. В дом пошёл. Дверь. Свет в окнах горел до четырёх утра, потом Тойота его рыкнула, и он уехал. Два чемодана на сиденье сзади, ноутбук и кот спереди. Кот орал.

Дом продал через Циан за половину стоимости — два восьмьсот, хотя пять с лишним отдал. Объявление стандартное: площадь, участок, газ, колодец. Внизу, в графе «дополнительно»:

«Не пейте воду.»

Модераторы удалили. Строчка опять появилась. Удалили. Опять. На четвёртый раз модератор в чат написал: «Перестаньте редактировать объявление.» Олег: «Это не я.»

Семья из Коврова купила. Молодые, ребёнок. Воду пьют.

* * *

Я в октябре приехал — командировка, «Владимирские ведомости», рубрика про глубинку. Редактор: напиши что-нибудь приятное, про бабушек. Я написал.

Но сначала — колодец.

Вечер, примерно шесть. Октябрь, рано темнеет. Из Куприянова дома радио — «Маяк», новости, реклама, потом вдруг, резко, без переходов, Летов: «Ходит дурачок по лесу, ищет дурачок глупее себя...» Я остановился. Куприянову семьдесят восемь, тракторист он в прошлом, его музыка — Кадышева. А из окна — Летов. Хриплый, разбитый, как из водосточной трубы.

В колодец посмотрел.

Вода далеко, шесть-семь метров. Чёрная. Блестит. Мелисса пахнет — отсюда, из этой глубины, сквозь кирпичную шахту; как такое возможно вообще? Не знаю. Но пахнет. Сильно пахнет; не запах даже — присутствие какое-то. Словно мелисса — не трава вовсе, а что-то иное. Что-то, что нужно, чтобы ты ближе наклонился.

Наклонился.

Блестела нормально, лунный свет, ничего странного.

Но отражение — не моё.

Формально моё. Голова, плечи, капюшон куртки. Но угол неправильный. Я прямо стоял, а отражение наклонено. Чуть-чуть. На пять градусов. Как будто оно не вверх смотрит, а где-то за мою спину.

Отшатнулся.

Летов поёт: «Ходит дурачок по лесу...»

Обернулся. Позади — ничего. Сарай, забор, сирень без листьев. Пусто. Нормально. Октябрь обычный.

Повернулся обратно — из колодца пахнуло сильнее. Не мелиссой. Чем-то под ней. Сладким. Органически сладким, как... как гниющее. Гниющее, но приятное. И это приятное — оно самое страшное было.

* * *

Валентина чай налила. Из колодца, естественно. Из какого же ещё.

«Олег-то? А, москвич. Чудной какой-то. Полез в колодец, вылез — и уехал. Нервные они, городские.»

«Написал же — не пейте воду.»

«Написал.» Плечами пожала. «И что из этого? Я семьдесят лет эту воду пью. Мать пила. Бабка. Деды. Все пили. Все живы были.»

«Были?»

«Были, есть, какая разница.» Махнула. «Чай пей, остынет же.»

В чашку посмотрел. Чай светлый, почти прозрачный. Сладкий. С мелиссой.

Не стал пить.

Или стал. Не помню. Честное слово — не помню совсем. Помню, что чашку взял. Помню, что к губам поднёс. А потом — ничего, и я уже на улице стою, возле машины, ключи в руке, часы показывают одиннадцать вечера. Чай был в семь.

Четыре часа. Куда?

Из Куприянова дома радио всё ещё — Летов. Та же или другая песня, не разберёшь; он звучит одинаково всегда, как ветер в пустой бутылке.

Сел в машину. Уехал.

На заправке остановился, воду купил — обычную, «Святой источник», пластик. Залпом выпил. Никакая была. Безвкусная. Мёртвая совсем.

И поймал себя на том, что вернуться хочу. К колодцу. К той воде. К мелиссе. К сладкой.

К той, что смотрит.

* * *

Статью написал. Тёплую, про бабушек, как просил редактор. Про Валентину и огурцы, про Куприянова и трактор, про осень в Горках, как там хорошо. Колодец упомянул один раз — вкусная колодезная вода, всё.

На Циане объявление висит. Семья перепродаёт. Миллион девятьсот. В графе «дополнительно» — пусто.

Но если исходный код страницы открыть — а я открыл, спать не мог, в три часа ночи ерундой занимался, — там, в HTML-комментариях, между тегами, которые никто не читает, белым по белому:

«Не пейте воду. Она не отдаёт.»

Ноутбук закрыл.

Лёг.

Во рту — вкус мелиссы. Откуда? Я же не пил. Или пил. Не. Помню.

За окном — Москва, шестой этаж, Бутырский район, двадцать три этажа стекла. Никаких колодцев. Никаких деревень.

А из крана в ту ночь вода — проверил я — была сладкая.

Чуть-чуть.

На самом кончике языка.