Лента контента

Я расскажу о фонарях, потому что о людях мне не разрешили. Так было сказано вежливо, без нажима, но... как это, окончательно, вот это слово. Это было в мой первый приезд в деревню Каймо, тридцать лет назад, и именно так здесь поступают — улыбаются, кланяются, и понимаешь: дальше не ходи.

Хироши Танака. Мне пятьдесят два года. Я восстанавливаю тетин — такие бумажные фонари, что делают в Японии. Ремесло редкое, на грани вымирания, да и деревни, что его требуют, вымирают сами — люди забыли зачем им свет, или вообще никогда не помнили. Каймо — одна из них. Префектура Окаяма. Восемнадцать домов жилых, не больше. Живет в них шестьдесят три человека (я как-то считал). Средний возраст, если интересно, за шестьдесят пять лет.

Каждый август фестиваль. Вдоль тропы — от нижнего моста к кладбищу на холме — зажигают фонари. Всегда тридцать. Не двадцать девять, не тридцать один, а ровно тридцать.

Я спросил однажды — почему?

Ответили: традиция.

После этого я не спрашивал.

Десять лет подряд приезжал, реставрировал, уезжал. Ничего особенного — васи (это ручная бумага, из коры тутовника), бамбуковый каркас, внутри площадка для свечи. Работа молчаливая, красивая в своей простоте, вот в этом весь смысл. Мне нравилась эта работа.

Потом один фонарь порвался. Одиннадцатый.

Сразу видно — бумага довоевремени. По цвету, по ощущению, по плотности, по этому желтоватому оттенку, что не спутаешь ни с чем. Снимаю я верхний слой, чтобы новый приклеить, смотрю — и обнаруживаю второй. Совсем другую бумагу. Толще. Структура неравномерная. Какая-то чёрная гадость вкраплена в волокна. Положил я фрагмент на световой стол.

В волокнах органика. Не растительного происхождения, вот это точно.

У меня есть знакомый, преподает материаловедение в университете Окаямы. Отвез я ему образец, сказал — проверь это, старая бумага. Позвонил через три дня. Голос у него странный был — не испугу звучал, а как-то неуверенно, вяло, как у человека, что не знает, стоит ли произносить вслух то, что обнаружил.

«Танака-сан. Это васи, конечно. Но в целлюлозу добавлен костный коллаген. Человеческий. Я проверил дважды».

Я вернулся в Каймо. Осмотрел все тридцать фонарей.

В двадцати девяти был тот же коллаген.

Один был чистый.

Как на войне — как на войне, каждый за себя, поют. Припомнилась мне песня, слышал я её когда-то в Токио, в баре на Роппонги, где собирались иностранцы. Русский рок. Голос женский, хриплый, надрывный. Мелодия слёзная. Как на войне. Здесь, в маленькой деревне, в её тридцати фонарях, эта фраза звучала куда точнее, чем предполагал автор.

Я начал копать. Аккуратно — в Каймо не задают вопросы, или если задают, то ответов не получают, разговаривают только те, кто решил разговаривать. В архиве префектуры нашлась папка. Тонкая. На корешке ничего. Внутри — рапорт полицейский, май тысяча девятьсот тридцать восьмой год.

Одна ночь. Одна деревня. Один человек с винтовкой. Тридцать убитых. Почти всё население. Стрелок — местный, двадцати одного года. Мотив — отвержение, болезнь, безумие, вот такой стандартный набор. После него сам застрелился.

Тридцать фонарей.
Тридцать жертв.
Двадцать девять фонарей, в бумаге которых человеческий коллаген.
И один, тридцатый, последний, стоящий в конце тропы, ближайший к кладбищу, — совсем чистый.

Фонарь убийцы.

Деревня помнила. Не смогла забыть или не захотела (не знаю, какое слово вернее). Она сделала из мертвых свет. Буквально, вот именно буквально — кто-то, в тридцать восьмом году или в тридцать девятом, собрал останки, кости перемолол, добавил в целлюлозную массу, и получились фонари. Двадцать девять. И один нетронутый, чистый, чтобы убийца шёл последним, без права слиться с теми, кого сам истребил.

Я спросил старосту. Мурата-сан, ему восемьдесят четыре года.

Молчал.

Молчал минуту, две, может быть три — в Каймо время течёт по-другому, медленнее какой-то. Потом произнес:

«Танака-сан. Вы восстанавливаете фонари. Это ваша работа. Мы их зажигаем. Это наша. Не нужно знать из чего сделан свет, чтобы идти по тропе».

Я восстановил одиннадцатый фонарь. Внешний слой заменил. Внутренний оставил нетронутым.

В августе я стоял у нижнего моста и смотрел, как огни поднимаются по тропе к кладбищу. Тридцать огней. Свет теплый был, золотистый, живой — именно живой, не какое-то холодное сияние. Ветра не было. Но один фонарь качнулся. Потом второй. Потом третий.

Двадцать девять качнулись.

Тридцатый стоял неподвижно.

Я приезжаю каждый год. Восстанавливаю. Молчу. Смотрю.