Лента контента

Ил-18 трясло. Мелкая вибрация — как будто самолёт подёргивался с ознобом. Марта привыкла. Cubana de Aviación с шестидесятых на этом летала, каждый борт — со своим характером. Этот, CU-455, номер такой, подрагивал на высоте. Скрипел. Но держался, держался.

Шестьдесят семь.

В манифесте — 67. Марта запомнила число, и тут же — странная мысль: нечётное, значит, кто-то летит один, без пары. Глупость. Из тех, что лезут в голову, когда руки работают, а думать некогда. Откручиваешь крышку, выставляешь стаканчики на тележку, а мозг сам себя развлекает.

Кофе был хороший. Крепкий, кубинский, с тростниковым сахаром — не тем рафинадом, а настоящим, коричневатым, который не полностью растворяется и оседает на дне вязкой кашей, липкий. Мама варила похожий — в старой джезве, ручка отломана, изолентой замотана. Впрочем, неважно всё это. Кофе и кофе.

Она катила тележку с хвоста. Двадцать второй ряд — старая чета, оба без сахара просили. Двадцать — мужик в панаме, дрых, она обошла. Девятнадцать. Восемнадцать. Там женщина с мальчишкой, пяти лет примерно, он фломастерами что-то в блокноте царапал, язык вбок высунул, сосредоточенный, как хирург на операции. Женщина два стаканчика взяла.

— Café, por favor.

Марта налила.

На семнадцатом — парень, двадцать с чем-то, может, двадцать два, в наушниках. Из них музыка сочилась: что-то русское, с битом, слов не разобрать, но мотив — зацепился, приставучий такой. Парень кивнул, стаканчик взял, наушники не снимал.

Дальше — всё по плану. Кофе, кофе, «нет, спасибо», кофе, воды просят, кофе. Обычное.

Пилот вышел на связь где-то между четырнадцатым рядом и двенадцатым. Голос спокойный, чуть охрипший, как у всех пилотов к третьему рейсу за день.

«Señoras y señores, entramos en una zona de turbulencia. Por favor, abróchense los cinturones».

Турбулентность. Ладно, ничего. Марта тележку придержала — та дёрнулась, стаканчики звякнули. Нормально. В Бермудах всегда трясёт, воздушные ямы там, потоки, ерунда, в общем. Сорок раз этим маршрутом летала.

Свет мигнул.

Не погас — именно мигнул. Как будто выключатель щёлкнули и сразу передумали. Полсекунды, может, меньше. Марта не успела подумать — моргнула в ответ, рефлекторно, и...

Тишина. Стоп. Неправда. Двигатели гудели, вентиляция шипела, самолёт летел. Но кое-что пропало, и Марта не сразу поняла, что именно. Потом дошло — как ударить об лёд, — вдруг осознание.

Люди.

Она стояла между двенадцатым и одиннадцатым рядами. Тележка рядом, стаканчики на месте, термос тепло держит. Всё как секунду назад, только вот салон — пуст. Шестьдесят семь кресел, пусто в каждом.

Марта не закричала. Потом об этом думала — почему не закричала — и ответа не находила. Наверное, потому что крик требует, чтобы кто-то услышал. А слышать было... кому?

Она пошла по проходу. Медленно, как по минному полю; каблуки стучали, гулко, незнакомо совсем, словно коридор вдруг вытянулся.

Двадцать два. Пусто. Ремни пристёгнуты оба, аккуратно щёлкнуты на пустых сиденьях, словно люди испарились, а крепления остались. На столике — два стаканчика с кофе. Марта потрогала. Горячий, горячий совсем.

Она руку отдёрнула. Не от ожога — от другого.

Двадцать. Панама на сиденье. Больше ничего. Ремень пристёгнут.

Девятнадцать. Марта остановилась.

На восемнадцатом — где сидели мать с мальчиком, — лежал блокнот. Открытый. Фломастеры рассыпались: красный, синий, зелёный, жёлтый в щель закатился, между креслами.

Она блокнот взяла. На странице — рисунок. Детский, кривой, как рисуют все в пять лет: палка-палка-огуречик. Только не палка была. Самолёт. Узнаваемый — четыре двигателя (мальчик даже пропеллеры нарисовал, хотя Ил-18 турбовинтовой, откуда ему знать), окошки кружочками, крылья.

Самолёт летел вверх ногами.

Под рисунком — буквы. Корявые, зеркальные кое-где, но читаемые.

«МЫ УЖЕ ЗДЕСЬ»

Марта блокнот закрыла.

Кабину не помнила, как нашла. Просто — вот уже в проходе стоит, потом уже стучит в дверь. Железную, обшарпанную, с табличкой «Tripulación».

Никто.

Дверь не заперта была. Марта толкнула — и увидела то, что боялась: два пустых кресла, штурвал немного подрагивает, автопилот держит курс. За стеклом — ночь. Ни звёзд, ни огней, чернота, плотная, как асфальт чёрный, залитый.

На панели мигал один индикатор. Марта приборов не разбиралась, но цифры прочитала: 7200 метров. Скорость нормальная. Курс нормальный. Топливо нормальное. Всё нормально, только самолёт летит сам, без людей, над Бермудами, в час ночи, с шестьюдесятью семью пристёгнутыми ремнями, и ни одного — ни одного человека.

Марта села в кресло второго пилота. Руки тряслись — она это заметила, когда гарнитуру взять попыталась, та выскользнула, звякнула об подлокотник. Со второй попытки надела.

— Mayday, mayday. Cubana cuatro-cinco-cinco...

Шипение. Треск. Что-то далёкое, как будто станцию с другого края поймало. Нет, не станцию.

Музыка. Та самая, из наушников парня с семнадцатого. Русская, с битом, теперь слова расслышала Марта — не все, обрывками: «...мокрые кросы... сквозь рой медуз...». Из динамиков кабины играла. Из всех динамиков салона, Марта слышала сквозь дверь, музыка заполняла пустой самолёт, всё громче, громче.

Она гарнитуру сорвала. Музыка не остановилась.

Марта встала. В салон вышла. По проходу прошла — мимо пустых кресел, мимо ремней, мимо кофе горячего, и это было хуже всего, потому что прошло минут пятнадцать уже, кофе остыть должен был, а он — горячий, будто время в стаканчиках стояло.

Дошла до 14A.

Четырнадцатый ряд, место у окна. Помнила точно, какой-то человек там сидел... кто? Марта нахмурилась, вспоминать попыталась. До восемнадцатого помнила каждого — пара пожилая, панама, женщина с мальчиком, парень в наушниках. А четырнадцатый? Ничего. Пусто в памяти, просто не может вспомнить, кто был.

Пусто сейчас. Ремень пристёгнут. Стаканчик кофе на столике. Горячий.

И ещё. На спинке переднего кресла — конденсат. Дышал кто-то, недавно, прямо сейчас. Марта ладонь поднесла — тепло почувствовала. Не от вентиляции. Другое; живое, влажное, как дыхание спящего ребёнка, только источника нет. Никого.

Музыка стихла. В салоне — тишина по-настоящему, без двигателей, без вентиляции, без ничего. Абсолютная, ватная, невозможная пустота звука. Самолёт летел в молчании.

Потом — щелчок.

Марта обернулась.

Табло над восемнадцатым — «Пристегните ремни» — погасло. И загорелось вместо него то, чего там быть не могло; надпись, которой вообще не существует в Ил-18, которую никто не устанавливал, невозможно объяснить:

«ЗАЙМИТЕ СВОЁ МЕСТО»

Марта посмотрела на 14A. Пустое. Ремень расстёгнут. Единственный расстёгнутый ремень в самолёте.

Она поняла. Не головой — голова вопила, что это бред, что так не бывает, что сейчас проснётся в гостинице в Гаване, будильник на шесть тридцать. Но тело поняло. Ноги поняли сами. Шаг. Ещё. Шаг.

Марта села в 14A. Ремень щёлкнул. Она его не пристёгивала. Щёлкнул сам.

Свет мигнул.

...

Когда борт CU-455 приземлился в Майами — сам, автопилот, без связи, — наземные нашли в салоне шестьдесят восемь пристёгнутых ремней и шестьдесят восемь стаканчиков кофе. Все горячие.

В манифесте: шестьдесят семь пассажиров, три члена экипажа.

На 14A лежал рисунок. Самолёт вверх ногами, шестьдесят восемь кружочков в окошках и надпись кривыми буквами.

«МЫ УЖЕ ЗДЕСЬ»

Самолёт списали. Записи чёрного ящика — тридцать четыре минуты тишины. Ни голосов, ни двигателей, ни турбулентности. Тишина, и на двадцать второй минуте — пять секунд музыки. Русская песня с битом.

Эксперты не смогли её идентифицировать. Песня ещё не была написана.

Катя прилетела на Бермуды, чтобы забыть. И забывать она умела. Три года, диссертация про магнитные аномалии в Атлантике, ни одного нормального парня, всё по два месяца и — финита. Научный руководитель как-то сказал: «Слушай, поезжай туда, посмотри своими глазами, потрогай эту воду». Ну, она и поехала.

«Рифовая звезда» стояла на краю. Дальше — только пирс, катера, и океан, который к вечерам становился чёрным, как тушь. Номер оказался ничего. Кондиционер гудел, как авиалайнер на взлёте. Она закинула чемодан на кровать и спустилась в бар, не распаковываясь.

Тама никого.

Ну, почти. Бармен один. Высокий, загорелый — вся кожа отливала медью, как будто он плавил её на солнце. Рубашка распахнута, рукава закатаны выше локтей. На левом предплечье лилия. Не салонная штука, которую набивают восемнадцатилетние девочки за компанию; эта была совсем другая. Лепестки чёткие, с прожилками, с тенями, с деталями, которые не рисует ни один нормальный тату-мастер. Вживлено. Словно цветок проник под кожу и там, к общей радости, прижился.

Он просто так подвинул бокал.

— Май тай.

— Я ничего не заказывала.

— Ты же это хотела.

Чушь. Катя не пила коктейли. Пиво да, вино если праздник. Коктейли — это не для неё. Но бокал уже передо ней: тёмный ром, что-то ореховое, лайм, и ещё чего-то там — мята сверху, как издевательство. Она глотнула. И поняла. Он был прав. Именно это. Вот именно это она хотела.

— Я Катя, — сказала она, потому что молчание давило.

— Знаю.

— Откуда ты вообще знаешь?

Он улыбнулся. Ничего не ответил. Протёр стойку полотенцем, повернулся — и лилия на его руке. Катя поклялась бы: один лепесток качнулся. Вздрогнул, как в ветре.

Показалось. Точно показалось.

Она допила май тай и пошла спать. Снились какие-то глупости: приборная панель самолёта, стрелка компаса, которая крутится и не может остановиться. Голос — мужской, низкий, как басс — произносит координаты. Двадцать пять градусов северной широты. Она пишет, но ручка не работает. Голос повторяет. Она просыпается.

Четыре утра.

Океан за окном. Абсолютно чёрный. Ни одного отблеска. Как разлитый дёготь, который забыли закрыть.

***

Маркус. Он так представился на вторую ночь, когда Катя опять спустилась в бар, на этот раз нарочно. Маркус. Местный, но не совсем — «здесь я давно, но появился отсюда же». Где именно появился — не раскрыл. Про лилию она спросила.

— Лет десять назад забил.

— Это красиво.

— Это не работа, — сказал он. — Просто — не работа.

Все. Тема закрыта. Перед ней — тарелка. Персиковый мусс, розовый-нежный, с крошкой миндаля. Она не просила.

— Я что, такая предсказуемая?

— Нет. — Маркус посмотрел, и что-то в Кате дёрнулось в животе, не как бабочки там (бабочки это для школьниц), а словно провод под напряжением задели. — Ты как раз — непредсказуемая. Поэтому интересно.

Мусс был невозможным. Персик — живой, не консервированный, не порошок — таял, оставляя привкус чего-то цветочного. Лилии, что ли? Бред. Но привкус остался на языке.

До часу ночи разговаривали. Маркус знал про Бермудский треугольник больше, чем весь её совет. Не теории заговора, не летающие тарелки, нет. Он говорил про магнитные аномалии, как будто чувствовал их. Буквально. Кожей.

— Компасы врут, — сказал он. — Не потому что сломаны. Потому что здесь другие правила. Север не всегда — север.

— Это ненаучно.

— А ты за наукой сюда приехала?

Она хотела ответить «да». Но промолчала.

***

На третий день он позвал её на катер. Маленький, белый, с облупившейся краской на корме — обычный, ничего особенного. Мотор завёлся со второй попытки. Маркус стоял у руля босиком, рубашка развевалась, и лилия на предплечье — Катя поклялась, поклялась бы — вдруг стала ярче. Как будто напиталась цветом. Вчера лепестки были бледные. Сегодня почти алые. Живые.

Они вышли за рифы. Океан изменился, потемнел, стал глубже — не цветом, а ощущением. Вода была как парное молоко, теплая. Но под теплом холод, слоями. Теплое. Потом ледяное. Потом опять тепло.

— Аномалия, — Маркус говорил равнодушно. — Здесь всё так.

Он заглушил мотор. Тишина упала, как одеяло, плотная, душная, неправильная. Ни чаек. Ни волн. Ни ветра. Катер стоял на воде, которая перестала дышать.

Он подошёл близко. Слишком близко для третьей ночи, для бармена, для человека, о котором она ничего не знала.

— Ты чувствуешь? — спросил.

Она чувствовала. В груди гул, не сердце, нет, что-то другое — камертон внутри, настроенный на частоту, которая раньше в её жизни не существовала.

— Что это?

— Двадцать пять градусов северной широты, — он коснулся её руки. — Здесь остаётся всё, что потеряно. Не тонет. Не разбивается. Просто остаётся.

Она дёрнула руку. Потом — сама не поняла, зачем — взяла его за запястье, там, где лилия. Под пальцами тепло, пульс, и... движение. Лепестки. Они двигались. Медленно, во сне, раскрывались-закрывались, как живой цветок, как то, чему не место на коже.

— Маркус.

— Не отпускай.

Она не отпустила.

***

Вечером снова бар. Снова май тай. Снова персиковый мусс, от которого кружилась голова. Катя сидела и думала чушь: ей тридцать два, кандидат наук почти, она не верит в мистику и татуировки, которые живут своей жизнью. Не верит.

Но.

Это «но» было огромное. Как океан за окном.

Маркус поставил второй бокал.

— Я не просила.

— Знаю. Это не тебе. Мне. Составишь компанию?

Он вышел из-за стойки, сел рядом на гостевой стул. Впервые не бармен, а просто человек. Уставший. С морщинками у глаз, которые она раньше не замечала. С руками, на которых не только лилия, но и шрамы — мелкие, белые, как от верёвок.

— Тебе сколько лет?

— Сложный вопрос, — сказал он.

— Серьёзно?

— Серьёзно. — Он пил из бокала. — Здесь время не то. Ты же океанограф. Знаешь про временные петли в аномальных зонах.

— Теория. Непроверенная. Никем.

— Мной проверенная.

Молчание. Длинное. Невыносимое.

Маркус поднял руку. Лилия раскрылась полностью, алая, живая, пульсирующая. Катя видела тычинки, видела пыльцу, видела каплю на лепестке. Невозможно. Абсолютно, физически невозможно.

— В восемьдесят третьем я попал сюда, — сказал он. — На яхте. Нас было четверо. Шторм, потом тишина, потом ничего. Я один.

— В восемьдесят...

— Третьем. Тысяча девятьсот. Мне было двадцать семь.

Катя считала. Не сошлось. Вернее, сошлось неправильно. Ему семьдесят. Он выглядит тридцать пять.

— Бред, — сказала она.

— Да.

— Полный.

— Абсолютный.

Он улыбнулся, и в улыбке столько усталости, столько тяжёлой тоски, как старый ром, что она поверила. Не головой — голова орала, билась об стены. Но чем-то в груди, тем самым камертоном.

***

Пирс. Два часа ночи. Луна низко, жёлтая, неприлично большая, висит над водой. Молчит. Океан молчит.

— Я отсюда уехать не могу, — Маркус говорил спокойно. — Пробовал. Трижды. Самолёт, паром, катер частный. Каждый раз здесь просыпаюсь. В баре, и на стойке недопитый май тай.

— Это ловушка.

— Это дом. — Он повернулся. — Теперь дом. Я перестал бороться. Давно.

Она стояла близко, чувствовала запах — ром, лайм, персик, и под этим солёное, древнее, океанское.

— Зачем ты мне это рассказываешь?

— Потому что завтра ты захочешь остаться. И я хочу, чтобы ты знала.

— Я не захочу.

— Захочешь.

Он не целовал. Просто коснулся — кончиками пальцев — виска, скулы, линии челюсти. По шее провёл. Убрал руку. Там, где касался, кожа горела. Не больно — сладко. Как солнечный ожог в первый летний день, когда забываешь про крем.

Лилия закрылась. Стала бутоном. Бледно-розовым, невинным, будто ничего не было.

Она вернулась в номер. Легла. Не спала.

В пять утра встала к окну. Океан розовый. Рассветный. На запястье посмотрела.

Тень. Лёгкая, розовая, контур лепестка.

Тёрла. Не стёрлось.

***

Аэропорт. Табло вылетов. Рейс на Нью-Йорк, потом Москва, потом диссертация, потом научный руководитель: «Ну как, потрогала?». Жизнь нормальная. Предсказуемая. С севером на месте.

А на запястье первый лепесток.

И голос (или показалось) — низкий, тёплый, пахнущий персиком: «Ты же это хотела».

Она посмотрела на табло.

Посмотрела на запястье.

Рейс вылетел без неё.