Лента контента

Ил-18 трясло. Мелкая вибрация — как будто самолёт подёргивался с ознобом. Марта привыкла. Cubana de Aviación с шестидесятых на этом летала, каждый борт — со своим характером. Этот, CU-455, номер такой, подрагивал на высоте. Скрипел. Но держался, держался.

Шестьдесят семь.

В манифесте — 67. Марта запомнила число, и тут же — странная мысль: нечётное, значит, кто-то летит один, без пары. Глупость. Из тех, что лезут в голову, когда руки работают, а думать некогда. Откручиваешь крышку, выставляешь стаканчики на тележку, а мозг сам себя развлекает.

Кофе был хороший. Крепкий, кубинский, с тростниковым сахаром — не тем рафинадом, а настоящим, коричневатым, который не полностью растворяется и оседает на дне вязкой кашей, липкий. Мама варила похожий — в старой джезве, ручка отломана, изолентой замотана. Впрочем, неважно всё это. Кофе и кофе.

Она катила тележку с хвоста. Двадцать второй ряд — старая чета, оба без сахара просили. Двадцать — мужик в панаме, дрых, она обошла. Девятнадцать. Восемнадцать. Там женщина с мальчишкой, пяти лет примерно, он фломастерами что-то в блокноте царапал, язык вбок высунул, сосредоточенный, как хирург на операции. Женщина два стаканчика взяла.

— Café, por favor.

Марта налила.

На семнадцатом — парень, двадцать с чем-то, может, двадцать два, в наушниках. Из них музыка сочилась: что-то русское, с битом, слов не разобрать, но мотив — зацепился, приставучий такой. Парень кивнул, стаканчик взял, наушники не снимал.

Дальше — всё по плану. Кофе, кофе, «нет, спасибо», кофе, воды просят, кофе. Обычное.

Пилот вышел на связь где-то между четырнадцатым рядом и двенадцатым. Голос спокойный, чуть охрипший, как у всех пилотов к третьему рейсу за день.

«Señoras y señores, entramos en una zona de turbulencia. Por favor, abróchense los cinturones».

Турбулентность. Ладно, ничего. Марта тележку придержала — та дёрнулась, стаканчики звякнули. Нормально. В Бермудах всегда трясёт, воздушные ямы там, потоки, ерунда, в общем. Сорок раз этим маршрутом летала.

Свет мигнул.

Не погас — именно мигнул. Как будто выключатель щёлкнули и сразу передумали. Полсекунды, может, меньше. Марта не успела подумать — моргнула в ответ, рефлекторно, и...

Тишина. Стоп. Неправда. Двигатели гудели, вентиляция шипела, самолёт летел. Но кое-что пропало, и Марта не сразу поняла, что именно. Потом дошло — как ударить об лёд, — вдруг осознание.

Люди.

Она стояла между двенадцатым и одиннадцатым рядами. Тележка рядом, стаканчики на месте, термос тепло держит. Всё как секунду назад, только вот салон — пуст. Шестьдесят семь кресел, пусто в каждом.

Марта не закричала. Потом об этом думала — почему не закричала — и ответа не находила. Наверное, потому что крик требует, чтобы кто-то услышал. А слышать было... кому?

Она пошла по проходу. Медленно, как по минному полю; каблуки стучали, гулко, незнакомо совсем, словно коридор вдруг вытянулся.

Двадцать два. Пусто. Ремни пристёгнуты оба, аккуратно щёлкнуты на пустых сиденьях, словно люди испарились, а крепления остались. На столике — два стаканчика с кофе. Марта потрогала. Горячий, горячий совсем.

Она руку отдёрнула. Не от ожога — от другого.

Двадцать. Панама на сиденье. Больше ничего. Ремень пристёгнут.

Девятнадцать. Марта остановилась.

На восемнадцатом — где сидели мать с мальчиком, — лежал блокнот. Открытый. Фломастеры рассыпались: красный, синий, зелёный, жёлтый в щель закатился, между креслами.

Она блокнот взяла. На странице — рисунок. Детский, кривой, как рисуют все в пять лет: палка-палка-огуречик. Только не палка была. Самолёт. Узнаваемый — четыре двигателя (мальчик даже пропеллеры нарисовал, хотя Ил-18 турбовинтовой, откуда ему знать), окошки кружочками, крылья.

Самолёт летел вверх ногами.

Под рисунком — буквы. Корявые, зеркальные кое-где, но читаемые.

«МЫ УЖЕ ЗДЕСЬ»

Марта блокнот закрыла.

Кабину не помнила, как нашла. Просто — вот уже в проходе стоит, потом уже стучит в дверь. Железную, обшарпанную, с табличкой «Tripulación».

Никто.

Дверь не заперта была. Марта толкнула — и увидела то, что боялась: два пустых кресла, штурвал немного подрагивает, автопилот держит курс. За стеклом — ночь. Ни звёзд, ни огней, чернота, плотная, как асфальт чёрный, залитый.

На панели мигал один индикатор. Марта приборов не разбиралась, но цифры прочитала: 7200 метров. Скорость нормальная. Курс нормальный. Топливо нормальное. Всё нормально, только самолёт летит сам, без людей, над Бермудами, в час ночи, с шестьюдесятью семью пристёгнутыми ремнями, и ни одного — ни одного человека.

Марта села в кресло второго пилота. Руки тряслись — она это заметила, когда гарнитуру взять попыталась, та выскользнула, звякнула об подлокотник. Со второй попытки надела.

— Mayday, mayday. Cubana cuatro-cinco-cinco...

Шипение. Треск. Что-то далёкое, как будто станцию с другого края поймало. Нет, не станцию.

Музыка. Та самая, из наушников парня с семнадцатого. Русская, с битом, теперь слова расслышала Марта — не все, обрывками: «...мокрые кросы... сквозь рой медуз...». Из динамиков кабины играла. Из всех динамиков салона, Марта слышала сквозь дверь, музыка заполняла пустой самолёт, всё громче, громче.

Она гарнитуру сорвала. Музыка не остановилась.

Марта встала. В салон вышла. По проходу прошла — мимо пустых кресел, мимо ремней, мимо кофе горячего, и это было хуже всего, потому что прошло минут пятнадцать уже, кофе остыть должен был, а он — горячий, будто время в стаканчиках стояло.

Дошла до 14A.

Четырнадцатый ряд, место у окна. Помнила точно, какой-то человек там сидел... кто? Марта нахмурилась, вспоминать попыталась. До восемнадцатого помнила каждого — пара пожилая, панама, женщина с мальчиком, парень в наушниках. А четырнадцатый? Ничего. Пусто в памяти, просто не может вспомнить, кто был.

Пусто сейчас. Ремень пристёгнут. Стаканчик кофе на столике. Горячий.

И ещё. На спинке переднего кресла — конденсат. Дышал кто-то, недавно, прямо сейчас. Марта ладонь поднесла — тепло почувствовала. Не от вентиляции. Другое; живое, влажное, как дыхание спящего ребёнка, только источника нет. Никого.

Музыка стихла. В салоне — тишина по-настоящему, без двигателей, без вентиляции, без ничего. Абсолютная, ватная, невозможная пустота звука. Самолёт летел в молчании.

Потом — щелчок.

Марта обернулась.

Табло над восемнадцатым — «Пристегните ремни» — погасло. И загорелось вместо него то, чего там быть не могло; надпись, которой вообще не существует в Ил-18, которую никто не устанавливал, невозможно объяснить:

«ЗАЙМИТЕ СВОЁ МЕСТО»

Марта посмотрела на 14A. Пустое. Ремень расстёгнут. Единственный расстёгнутый ремень в самолёте.

Она поняла. Не головой — голова вопила, что это бред, что так не бывает, что сейчас проснётся в гостинице в Гаване, будильник на шесть тридцать. Но тело поняло. Ноги поняли сами. Шаг. Ещё. Шаг.

Марта села в 14A. Ремень щёлкнул. Она его не пристёгивала. Щёлкнул сам.

Свет мигнул.

...

Когда борт CU-455 приземлился в Майами — сам, автопилот, без связи, — наземные нашли в салоне шестьдесят восемь пристёгнутых ремней и шестьдесят восемь стаканчиков кофе. Все горячие.

В манифесте: шестьдесят семь пассажиров, три члена экипажа.

На 14A лежал рисунок. Самолёт вверх ногами, шестьдесят восемь кружочков в окошках и надпись кривыми буквами.

«МЫ УЖЕ ЗДЕСЬ»

Самолёт списали. Записи чёрного ящика — тридцать четыре минуты тишины. Ни голосов, ни двигателей, ни турбулентности. Тишина, и на двадцать второй минуте — пять секунд музыки. Русская песня с битом.

Эксперты не смогли её идентифицировать. Песня ещё не была написана.