Лента контента

Сентябрь 1902 года, Париж. Эмиль Золя найден мёртвым в спальне — угорел от дыма. Официальная версия: несчастный случай, заблокированный дымоход. Занавес. Только вот в 1953 году некий кровельщик на смертном одре признался, что дымоход заткнул намеренно. Имя так и не всплыло официально — или не захотело всплывать. И вся эта история становится удивительно понятной, если знать, что этот пожилой грузный писатель успел разозлить французскую армию, половину прессы, весь антисемитский лагерь страны — и попутно получить обвинительный приговор суда. Вопрос «кому было выгодно» здесь не праздный.

Но начать надо не с конца.

Эмиль Золя родился 2 апреля 1840 года в Париже — хотя вырос в Экс-ан-Провансе, где его лучшим другом был некий Поль Сезанн. Да-да, тот самый. Два будущих великих, оба провинциалы в большом городе, оба хотели сделать что-то, от чего у публики сведёт челюсть. Получилось у обоих. Правда, дружба в итоге треснула: Сезанн решил, что узнал себя в неудавшемся художнике из золяевского романа «Творчество», — и обиделся навсегда. Это, конечно, отдельная история; просто имейте в виду, что Золя умел задеть даже тех, кого по-настоящему любил.

Отец — итальянский инженер Франческо Золя, строивший плотину под Эксом. Умер, когда сыну было семь лет, оставив семью без денег. Мать тащила их как могла. Будущий классик французской литературы провалил выпускной экзамен. Потом ещё раз. Дважды подряд. Это стоит помнить всякий раз, когда аттестат начинают принимать за мерило чего бы то ни было.

Главный проект всей его жизни — цикл «Ругон-Маккары». Двадцать романов о пяти поколениях одной семьи в эпоху Второй империи — и Золя писал их двадцать два года, с 1871 по 1893. Это не просто романы; это педантично выстроенная машина по исследованию того, как среда, наследственность и деньги ломают или лепят человека. Золя читал медицинские трактаты, спускался в шахты, ходил по рынкам и борделям — буквально, с блокнотом в руках. Натурализм в его исполнении — это не литературная поза; это полевая работа социолога, которому вдобавок хватает таланта превратить статистику в живых людей.

«Западня» вышла в 1877 году — и вызвала скандал, который сегодня сложно себе представить. Роман о пьющей прачке, её опустившемся муже и медленном разрушении всей семьи, написанный языком парижских рабочих предместий: грубым, живым, без лакировки. Буржуазная пресса завопила об аморальности. Рабочая пресса завопила об оскорблении рабочего класса. Обе стороны были, в общем-то, не правы — или правы одновременно, смотря под каким углом. Золя стал знаменит. И богат. Что само по себе неплохо после детских лет в нищете.

«Нана» — история другого рода. Куртизанка, пожирающая состояния так же равнодушно, как огонь пожирает бумагу; женщина, перед которой ничком падают аристократы, генералы, биржевые спекулянты. Роман вышел в 1880 году, и первый тираж смели в первый же день. Год до выхода Золя буквально ходил за кулисами парижских театров, разговаривал с актрисами и содержанками, записывал детали. Сегодня «Нану» легко читать как историческую экзотику; труднее осознать, насколько это было взрывоопасно — показать обществу, что оно, гордящееся своей культурой, держится на грязных деньгах и двойных стандартах.

«Жерминаль» — вот тут уже не до смеха. 1885 год. Золя провёл несколько недель в угольных шахтах севера Франции, разговаривал с горняками, лез в забой — и написал роман о забастовке. О людях, которые медленно умирают под землёй, и над ней тоже — от голода и безнадёги. Никаких хороших концов, никаких спасительных благодетелей. Революция вспыхивает — и гаснет. Вожак в тюрьме. Но в финале — весна, земля, что-то прорастает снизу. Это не оптимизм в привычном смысле; это что-то более тяжёлое — вера в то, что процесс запущен и его уже не остановить. «Жерминаль» — один из самых честных романов о труде и классовой ненависти из всего XIX века. И читается, чёрт возьми, как хороший детектив.

А потом случилось дело Дрейфуса.

1894 год: капитан французской армии Альфред Дрейфус — еврей, что в тогдашней Франции имело значение, которое сложно переоценить, — обвинён в шпионаже в пользу Германии на основании сфабрикованных доказательств. Настоящий виновник известен нескольким офицерам и прикрыт. Дрейфус отправлен на Чёртов остров. Золя следил за делом сначала издалека, потом всё ближе — и 13 января 1898 года в газете «Орор» вышла его открытая статья под заголовком «Я обвиняю». Три страницы. Прямые обвинения военному командованию и государственным чиновникам — поимённо, с формулировками, от которых не отвертеться. Тираж «Орор» в тот день — триста тысяч экземпляров вместо обычных тридцати. Просто вдумайтесь в эту цифру.

Суд пришёл быстро. Осуждён за клевету: год тюрьмы, штраф. Друзья уговорили бежать в Англию — он провёл там почти одиннадцать месяцев, в Лондоне, в дождях, в чужом языке, с мерзким холодком тоски под рёбрами. Вернулся, когда дело начало разваливаться само собой. В 1906 году Дрейфуса полностью реабилитировали — через четыре года после смерти Золя. Он этого не увидел. Но без его статьи пересмотра дела могло и не случиться вовсе.

Французская академия так и не приняла его. Выдвигали больше двадцати раз. Отказывали каждый раз. В этой цифре есть что-то почти смешное — почти, потому что смеяться здесь не выходит.

Сто восемьдесят шесть лет со дня рождения. Его романы до сих пор в университетских программах, в списках «что читать о XIX веке», в экранизациях — плохих и хороших. «Жерминаль» снимали раз пять. «Нану» — больше. Его именем названы улицы. Прах в Пантеоне.

И всё же — дымоход. Кровельщик. Смертное ложе.

Может, и правда несчастный случай. Но Золя всю жизнь писал о том, как удобные официальные версии прикрывают неудобную правду. Было бы странно, если бы его собственная смерть оказалась исключением из этого правила.

Есть такой тип людей — тех, кого современники считают неудобными, а потомки записывают в пророки. Золя был именно из таких. Пока он был жив, его книги называли грязными, его самого — моральным уродом, а один из самых громких его поступков закончился уголовным делом. Потом он умер при обстоятельствах, которые историки до сих пор не могут толком объяснить. И стал национальным героем. Нормальная судьба для нормального гения.

Родился 2 апреля 1840 года в Париже. Отец — итальянский инженер Франческо Золя, человек с проектами и амбициями; умер, когда Эмилю было семь. Мать — Эмили Мезеран, французская мещанка без особого состояния. После смерти отца начались долги, судебные тяжбы из-за незавершённых строительных контрактов, переезды. Никакой романтики нищего детства, никакой красоты. Просто нищета.

В лицее Экс-ан-Прованса — Поль Сезанн. Будущий гений живописи и будущий гений прозы встретились на одной скамейке, ходили по горам, читали Гюго вслух и наперебой мечтали завоевать Париж. Оба уехали. Оба добились своего. Потом поссорились — окончательно и на всю жизнь. Золя написал роман «Творчество» (1886), и все решили, что неудавшийся художник Клод Лантье — это Сезанн. Сезанн решил так же. Больше не разговаривали. Бывает.

Двадцатилетним Золя оказался в Париже без денег и без перспектив. Работал на складе в издательстве Ашетт — разносил пакеты, открывал ящики, вёл учёт чужих книг. Есть что-то горькое в этой картине: человек, который через двадцать лет станет самым читаемым писателем Франции, таскает коробки с романами других авторов. Хотя, может, это как раз то, что нужно — понюхать чужой кухни, прежде чем открыть свою.

Первый настоящий скандал — «Тереза Ракен» (1867). Критики взвыли: безнравственно, физиологично, грязно. Золя написал предисловие ко второму изданию, где объяснил, что он учёный, а не моралист, и изучает людей как врач изучает тела. Друзей это не прибавило. Читателей — прибавило. Разница, честно говоря, небольшая.

Потом — «Ругон-Маккары». Двадцать романов. Двадцать. Одна семья, пять поколений, вся Вторая империя и начало Третьей республики. Золя поставил перед собой задачу, которую до него в таком масштабе никто не решал: показать, как наследственность и социальная среда лепят человека — или ломают. Дарвин, прочитанный через грязные парижские переулки и шахтные штреки.

«Западня» (1877) — рабочие кварталы и алкоголизм как медленное самоубийство целого района. «Жерминаль» (1885) — шахтёры, нищета и забастовка, которая кончается ничем. «Нана» (1880) — куртизанка, разоряющая мужчин с методичностью налоговой инспекции. Каждый роман — скандал. Каждый — бестселлер. Золя умел совмещать социальную лекцию с тем, что сегодня назвали бы «контентом для взрослых», и это была не случайность — это была стратегия.

Деньги пришли. Пришла слава. Дом в Медане, куда собирались молодые натуралисты — Мопассан, Гюисманс. Пришла и Жанна Розеро — двадцатилетняя белошвейка, которую Золя встретил в сорок восемь лет и которая родила ему двух детей. При живой жене Александрине. Та знала. Терпела. После смерти мужа даже усыновила детей — ненависть к тому времени успела остыть, превратившись во что-то другое, не имеющее точного названия. История, в которой нет ни одного простого человека.

Но самое громкое — «Я обвиняю». 13 января 1898 года. Открытое письмо президенту Республики в газете L'Aurore. Дело Дрейфуса: еврейский офицер, осуждённый за шпионаж на основании поддельных документов. Армия знала. Правительство знало. Все молчали. Золя написал шесть тысяч слов и прямо назвал виновных по именам — военных, чиновников, судей. Стоп. Это требовало такого мужества, которое сегодня сложно даже вообразить.

Итог? Уголовное преследование за клевету. Год условно, штраф, бегство в Англию. Одиннадцать месяцев в лондонских пансионах — почти без языка, с минимумом денег, под чужим именем. Потом вернулся. Потом Дрейфуса наконец оправдали — в 1906 году. Золя этого не увидел.

Сентябрь 1902 года. Золя найден мёртвым в спальне: угарный газ из засорённого дымохода. Официально — несчастный случай. Только трубочист, работавший в том доме, якобы незадолго до собственной смерти признался, что намеренно заблокировал вытяжку. Мстил за тех, кого Золя обвинил. Документальных доказательств нет. Есть версии. Есть мерзкий холодок под рёбрами, когда читаешь об этом.

В 1908 году гроб перенесли в Пантеон. Рядом с Гюго, Руссо, Вольтером. Франция, которая шесть лет назад требовала для него тюрьмы, теперь укладывала его рядом со своими богами. Всё правильно и справедливо — с опозданием лет на пятьдесят, но справедливо.

Сто восемьдесят шесть лет. Читают до сих пор — «Жерминаль» переиздаётся каждые несколько лет, «Нана» не сходит с полок. «Я обвиняю» цитируют всякий раз, когда журналист решает написать то, за что его могут посадить. И дымоход. Проклятый дымоход, который, может быть, никто намеренно и не засорял — а может, засорили. Такие вещи лучше не знать наверняка. Интереснее так.

2 апреля 1840 года в Париже родился человек, который через шестьдесят лет напишет одно письмо — и перевернёт страну. Эмиль Золя. 186 лет назад. Хотя важна, честно говоря, не дата.

Важно вот что: этот сын итальянского инженера, выходец из семьи, которая потеряла всё после смерти отца, — несколько месяцев в молодости Золя ел через день и продавал мебель по кускам, — написал двадцать романов о французском обществе, которые сделали с литературой примерно то же, что динамит делает со скалой. Не с грохотом. Медленно — но необратимо.

Он придумал — или, точнее, сформулировал — натурализм. Никаких романтических туманов. Никаких героев на белых конях с горящим взглядом. Шахтёры, задыхающиеся в штольнях. Проститутки, умирающие от сифилиса. Рабочие кварталы, где алкоголь — единственный лифт вверх; только лифт этот едет вниз. «Жерминаль», «Западня», «Нана» — это не книги о страдании ради красивой картинки. Это протокол. Почти судебный.

Для этого протокола он работал как журналист-расследователь, только в семидесятых годах девятнадцатого века. Перед «Жерминалем» — роман о шахтёрах, на случай если название незнакомо, — Золя лично спустился в настоящую шахту. Разговаривал с рабочими. Записывал всё: глубину забоя, запах, температуру, как именно взрывается метан и что происходит с лёгкими человека через двадцать лет такой работы. Сейчас это называлось бы «иммерсивной журналистикой». Тогда называлось просто странностью богатого господина, который лезет куда не просят.

«Нана» вышла в 1880 году и тут же сделала то, что сейчас обтекаемо называют «резонансом». Конкретнее: первый тираж — пятьдесят пять тысяч экземпляров — разошёлся за один день. Роман о куртизанке, которая разоряет мужчин одного за другим и в финале умирает от оспы с лицом, превратившимся в гниющую маску, — это не эротика. Это вскрытие. Золя препарировал буржуазное общество прямо на операционном столе, без наркоза, и публика выстраивалась в очередь посмотреть. Платила и смотрела.

А потом случилось дело Дрейфуса. Январь 1898 года, газета L'Aurore. Золя опубликовал открытое письмо президенту Франции, которое начиналось словами «Я обвиняю!» — и в котором поимённо, с доказательствами, обвинял армейское командование в фабрикации улик и осуждении невиновного. Альфред Дрейфус, еврейский офицер, к тому моменту уже четыре года сидел на Чёртовом острове за шпионаж, которого не совершал. Армия знала. Правительство знало. Золя написал об этом в газете — спокойно, по-деловому, называя каждого генерала по имени.

За это его осудили. Год тюрьмы и штраф. Золя бежал в Лондон — из Парижа, где прожил всю жизнь, где не знал другого языка, где были его дом, его книги, его привычный кофе по утрам.

Год в Лондоне. Туман. Невкусная еда. Писал.

В 1900-м Дрейфуса оправдали. Золя вернулся в Париж — героем, или чем-то близким к этому; слово «герой» применительно к живому человеку звучит всегда немного неловко. А 29 сентября 1902 года его нашли мёртвым в собственной спальне. Угарный газ. Труба в камине оказалась заблокирована. Следствие постановило: несчастный случай. Дело закрыто.

Через пятьдесят один год — в 1953-м — парижский кровельщик перед смертью признался коллегам, что намеренно заложил ту трубу, работая в доме на улице Брюксель. По чьему заданию? Непонятно. Мотив? Догадайтесь. Признание есть — расследования нет. Дело закрыто до сих пор.

Вот такая история про писателя, который слишком хорошо понимал, как работает система; и, судя по всему, система это заметила.

«Ругон-Маккар» — полное название цикла из двадцати романов — это хроника одной французской семьи на протяжении Второй империи, с 1852 по 1870 год. Золя читал Дарвина и Клода Бернара и тащил их идеи прямо в прозу: гены, среда, наследственность, человек как результат биологии и обстоятельств. Сейчас это звучит как банальность из учебника. Но в 1871-м, когда вышел первый том, это был удар под дых — красивый и точный.

Цикл занял двадцать пять лет жизни. Двадцать романов, каждый — самостоятельное произведение и при этом часть одной конструкции. Что-то вроде собора из двадцати отдельных зданий, где каждое стоит само по себе. Масштаб безумный. Немного пугающий. И да — Золя всё это время ещё активно занимался журналистикой, ввязывался в политику и отстаивал права людей, которых лично не знал. Просто потому что так надо.

186 лет со дня рождения. Три романа знают все — ну, знают названия и примерно знают, о чём, — остальные семнадцать известны куда меньше. Это несправедливо, но сам Золя вряд ли удивился бы: он всю жизнь писал о том, как несправедливость встроена в любое общество, и не рассчитывал, что одно разоблачение что-то изменит. Просто фиксировал. Называл имена. Спускался в шахты. И всё-таки — кровельщик в 1953-м, признание перед смертью, труба, которую заткнули. Случайность или нет? Кто знает. Следствие закрыто.

Сто восемьдесят шесть лет. Дата красивая — и совершенно не вяжется с тем, что Золя писал. Он бы сам посмеялся: пышные юбилеи, венки, речи академиков. Именно всё то, что он ненавидел в своих романах. Но раз уж 2 апреля 1840 года случилось, а мы тут — придётся говорить. Эмиль Золя. Главный скандалист французской литературы, создатель «натурализма» — и человек, который умер при обстоятельствах, вызывающих вопросы до сих пор.

Начнём, однако, с биографии — самой краткой, потому что она до боли типичная для гения. Отец — итальянский инженер Франческо Дзола, строил канал под Экс-ан-Провансом, умер от пневмонии, когда Эмилю было семь. Семья мгновенно разорилась. Мать тянула сына одна, кое-как. Золя дважды провалился на экзамене на бакалавра — оба раза по французскому языку, что для будущего классика выглядит издевательски. Потом — книжный склад, упаковка, нищета. Потом журналистика. Потом литература. Стандартный путь гения через унижения к славе; разве что прошёл он его быстрее большинства.

Его главный замысел — серия «Ругон-Маккары»: двадцать романов о пяти поколениях одной семьи, написанных с 1871 по 1893 год. Идея — проследить, как наследственность и среда определяют судьбу человека. Звучит как диссертация по социологии. Читается как что-то значительно более живое и злое. У каждого романа — отдельная среда, отдельный срез: шахтёры, куртизанки, торговцы, политиканы. Золя не выдумывал — он шёл на место и смотрел. Буквально.

«Западня» (L'Assommoir, 1877). Прачка Жервеза — добродушная, работящая — постепенно разрушается. Не по слабости духа, не из-за злого рока. Просто среда методично перемалывает людей, и они сами не замечают момента, когда сломались. Муж Купо падает с крыши, начинает пить; она терпит, привыкает, потом сама. Золя перед написанием месяцами шлялся по рабочим кварталам, записывал, зарисовывал планы квартир и схемы кабаков. Подготовительных материалов — больше, чем сам роман. Это не вдохновение — это работа. Реакция прессы: «Клоака!», «Позор!», «Порнография!» Первый тираж — сто тысяч экземпляров. Раскупили мгновенно. Как всегда бывает с «клоаками».

«Нана» (1880). Дочь Жервезы выросла и стала куртизанкой — «Золотой мухой», «Венерой из сточной канавы». Мужчины разрушаются об неё, как волны о пирс; она не злодейка и не жертва, она просто существует, и этого хватает. Золя лично интервьюировал парижских куртизанок, составлял психологические портреты, делал записи. Один из первых случаев, когда романист работает как репортёр. Первый тираж — пятьдесят пять тысяч за один день. 1880 год, никаких алгоритмов, никакого TikTok — просто скандал и живой человеческий интерес к тому, что «приличным людям читать не следует».

«Жерминаль» (1885) — вот где другое измерение. Золя спустился в настоящую шахту на севере Франции. В робе, с фонарём, смотрел, как люди работают в темноте за гроши. Роман о забастовке углекопов: голод, солдаты, кровь, поражение. В нём нет чётких хороших или плохих — владелец шахты сам едва держится, вожак рабочих — слепой фанатик, главный герой Этьен понимает к финалу, что проиграл. Забастовка подавлена. Но финальная сцена — поле, весна, земля, живая под ногами — одна из лучших страниц мировой прозы. «Жерминаль» называли «библией социализма». Маркс его читал. Ленин — предположительно тоже, хотя это сложнее проверить. Золя при этом никаким социалистом не был. Просто наблюдатель. Холодный, точный, злой.

А потом — поступок. 13 января 1898 года в газете L'Aurore вышло открытое письмо президенту Французской республики. Подпись: Эмиль Золя. Заголовок придумал редактор Клемансо: «Я обвиняю…». Дело Дрейфуса — еврейский офицер Альфред Дрейфус осуждён за шпионаж на основании заведомо поддельных документов. Армия знала о подделке. Замяла. Дрейфус гнил на Чёртовом острове. Золя написал: я обвиняю генерала Мерсье, я обвиняю военный суд, я обвиняю такого-то и такого-то. Конкретные имена. В 57 лет, на пике карьеры и репутации — взял и поставил всё под удар ради человека, которого лично не знал.

Его осудили за клевету. Золя бежал в Англию, прожил там год в эмиграции, вернулся. Дрейфус был реабилитирован в 1906-м — уже после смерти Золя, но во многом благодаря письму. На Нобелевскую его номинировали несколько раз и несколько раз не дали — французские академические круги не простили ему «Я обвиняю». Такие вещи называют гражданским мужеством. Встречается реже, чем хотелось бы.

Сентябрь 1902 года. Золя и его жена задохнулись ночью от угарного газа — труба печки в спальне оказалась заблокирована. Жена выжила. Золя — нет. Официальная версия: несчастный случай. Несколько лет спустя трубочист, работавший в том квартале, на смертном одре признался, что намеренно заткнул дымоход. Был ли правдив умирающий человек — неизвестно. Расследования не последовало. Никакого приговора, ничего. Людей с мотивом убрать автора «Я обвиняю» во Франции 1902 года хватало — националисты, военные, антидрейфусары, люди с именами из того самого письма. Это факт. Остальное — вопрос без ответа.

Сто восемьдесят шесть лет. Романы переиздаются, «Жерминаль» стоит в списках лучших книг всех времён, «Нана» изучают в университетах, «Западню» цитируют в диссертациях по социологии. Золя делал одну вещь: смотрел на жизнь без прикрас — без утешения, без морали в конце, без веры в то, что добро обязательно победит, потому что в его романах оно обычно не побеждает. Буржуазия XIX века за это возмущалась и раскупала тиражи. Буржуазия XXI века покупает его на подарок, ставит на полку и не читает. История повторяется. Золя — остаётся.