Лента контента

Три года. Именно столько прошло с того дня, когда Кэндзабуро Оэ перестал дышать — тихо, в возрасте 88 лет, в марте 2023-го. Половина Японии в тот день сказала: «Это был великий писатель». Другая половина мысленно выдохнула. Разрыв между этими реакциями — вот, собственно, весь Оэ в одной строчке.

Неудобный. Вот слово. Не «противоречивый», не «сложный» — неудобный, как заноза под кожей, которую то ли вытащить, то ли оставить. Нобелевскую премию по литературе он получил в 1994 году — и тут же умудрился обидеть японское правительство, публично отказавшись принять государственную награду «Орден восходящего солнца». Мол, японская культура должна существовать рядом с гражданским обществом, а не с властью. Там, в Токио, это восприняли примерно как если бы почётный гость на официальном банкете демонстративно выплюнул угощение и попросил счёт.

Но давайте по порядку.

Оэ родился в 1935 году в деревне на острове Сикоку — место, которое он потом будет снова и снова воспроизводить в своей прозе, как художник, возвращающийся к одному и тому же виду из окна. Детство пришлось на войну; атомные бомбардировки Хиросимы и Нагасаки случились, когда ему было десять. Это не абстрактная биографическая деталь — это фундамент, на котором держится весь его корпус текстов. «Хиросимские записки» 1965 года — не художественная литература, это документальный рёв. Оэ ездил в Хиросиму, разговаривал с выжившими, смотрел на тех, кого японское правительство предпочитало не замечать. Книга вышла — и немедленно стала политической головной болью. Хорошая книга, одним словом.

«Личное дело» — 1964 год, роман, за который его по-настоящему узнал мир. История молодого отца по прозвищу Птица, которому только что родился сын с поражением мозга. И Птица — не герой, не силач духа — обычный трус, который несколько дней проводит в попытке придумать, как бы избавиться от ребёнка. Пьёт. Спит с чужой женщиной. Бежит от всего сразу. Сын Оэ, Хикари, родился с похожим нарушением в том же году — и это не совпадение, это зеркало, поставленное прямо перед читателем. Удар получаешь неожиданно: думаешь, читаешь про одного неприятного типа — а потом понимаешь, что думал про себя.

Стоп.

Именно за это его и ненавидят — и именно за это читают. Оэ не давал читателю комфорта. Его герои не мужают через испытания, не обретают мудрость к последней странице с торжественным видом. Они барахтаются. Делают гадости. Потом делают ещё одну гадость. Иногда — не всегда — что-то в конце концов меняется; но не потому что так положено по законам жанра, а потому что жизнь просто не даёт другого выхода. Это раздражает. Это правда.

«Объяли меня воды до души моей» — название взято из псалма; роман 1973 года, где отец везёт умственно отсталого сына в лес, чтобы провести вместе последние дни. Страшно читать. Не потому что мрачно — а потому что нежно, черт возьми, невыносимо нежно. Оэ писал своего сына Хикари снова и снова в разных обличьях, как если бы каждый раз пытался нащупать что-то, что не умещается в слова. Хикари, кстати, вырос и стал композитором — его музыку исполняли на международных площадках. Жизнь иногда выписывает сюжетные повороты, которые ни один редактор не пропустил бы в рукопись.

А «Крик» — «The Silent Cry» — вообще отдельная история. 1967 год, два брата возвращаются в деревню предков, и там начинается нечто среднее между семейной сагой, политическим манифестом и затяжной галлюцинацией. Критики называли это постмодернизмом; сам Оэ, кажется, просто писал то, что видел изнутри. Фолкнер повлиял — почти неприлично очевидно. Но Оэ переварил Фолкнера и добавил своё: японскую провинцию, память о войне, невозможность убежать от коллективной вины.

Коллективная вина — вот ещё одна заноза. Оэ публично, громко, с методичным раздражением настаивал: Япония не извинилась за военные преступления. Не по-настоящему. Не так, чтобы это что-то значило. За такую позицию он получал угрозы — конкретные, не абстрактные. Японские националисты его не жаловали; это мягко сказано. Он продолжал. Писал колонки, давал интервью, участвовал в демонстрациях в 2015-м — в свои восемьдесят лет, старик в толпе с плакатом. Это либо величие, либо упрямство. Скорее всего, и то и другое — в равных долях.

Что из всего этого остаётся сегодня?

Много. Может быть, слишком много для удобного переваривания. «Личное дело» переиздаётся, переводится, обсуждается — в контекстах биоэтики, отцовства, того, что значит получить выбор, который ты не просил. «Хиросимские записки» звучат так, как будто написаны вчера: разговор о ядерном оружии никуда не делся, просто переехал в другие новостные ленты с другими действующими лицами. А вся его одержимость памятью, виной, невозможностью забыть — это не японская экзотика для любознательных туристов. Это универсальный нерв, который он нащупал и давил на него всю жизнь.

Его проза сложная — предупреждаю честно. Предложения длинные, структура иногда ломается намеренно, читателя не ведут за руку, его бросают в воду и наблюдают. Некоторых это злит. Ничего страшного: не все книги должны читаться на пляже с напитком в руке и нулём требований к мозгу.

Три года без Оэ. Мир не рухнул — это было бы слишком просто, слишком кинематографично для человека, который всю жизнь избегал красивых развязок. Но что-то изменилось в том, как мы разговариваем о вине, о памяти, об отцах и детях, о том, есть ли вообще слова для некоторых вещей или мы просто делаем вид, что они есть. Оэ не давал ответов — он давил на вопросы, пока они не переставали быть абстракцией и не начинали болеть. Именно поэтому его стоит читать в 2026-м: когда удобных ответов стало ещё меньше, а неудобных вопросов — ещё больше.

Он бы оценил иронию.