Лента контента

128 лет назад в Аугсбурге родился мальчик, который вырастет и скажет всему театральному миру: «Вы делаете это неправильно». И самое обидное — окажется прав. Бертольт Брехт не просто писал пьесы. Он взорвал четвёртую стену задолго до того, как это стало мейнстримом, и заставил зрителей думать вместо того, чтобы просто сопереживать. Сегодня его называют революционером, а при жизни — опасным смутьяном.

Представьте себе Германию 1898 года. Кайзер Вильгельм II наращивает военную мощь, буржуазия ходит в оперу и утирает слёзы белыми платочками над трагедиями благородных героев. А в семье владельца бумажной фабрики рождается Ойген Бертольт Фридрих Брехт — будущий главный возмутитель театрального спокойствия XX века. Уже в гимназии он пишет антивоенные стихи и едва не вылетает за статью, где называет патриотическую смерть «глупой и страшной». Парню семнадцать, а он уже троллит систему.

Первая мировая война застаёт Брехта студентом-медиком. Его призывают санитаром, и то, что он видит в госпитале, навсегда отбивает охоту к красивым словам о героизме. Пока Эрих Мария Ремарк копит впечатления для «На Западном фронте без перемен», Брехт уже записывает в дневник: «Война — это бизнес, а солдаты — товар». Цинично? Возможно. Честно? Абсолютно.

«Трёхгрошовая опера» 1928 года — это как если бы сегодня кто-то снял мюзикл про наркокартель с хитами, которые распевает вся страна. История лондонских бандитов, нищих и проституток, где преступники респектабельнее буржуа, а полиция — просто ещё одна банда. Песня «Мэкки-нож» становится шлягером, который насвистывают даже те, кого она высмеивает. Буржуазия аплодирует стоя, не понимая, что смеётся над собой. Гениальный троллинг уровня «бог».

А потом пришёл 1933 год, и стало не до смеха. На следующий день после поджога Рейхстага Брехт с семьёй бежит из Германии. Начинается пятнадцатилетняя одиссея: Прага, Вена, Цюрих, Париж, Дания, Швеция, Финляндия и наконец — через всю Сибирь — Америка. Нацисты сжигают его книги, лишают гражданства, а он в эмиграции пишет свои главные шедевры. Злость — отличный топливо для творчества.

«Мамаша Кураж и её дети» — это антивоенный манифест, замаскированный под историческую драму. Маркитантка таскает свой фургон по полям Тридцатилетней войны, пытаясь заработать на чужом горе, и теряет одного за другим всех троих детей. Брехт писал пьесу в 1939 году, когда Европа снова готовилась к бойне. Его Кураж ничему не учится — ни потеря первого ребёнка, ни второго, ни третьего не заставляет её остановиться. И это не про XVII век, понимаете? Это про нас всех.

Здесь самое время объяснить знаменитый «эффект отчуждения». Брехт терпеть не мог, когда зритель растворялся в действии, забывал, что смотрит спектакль, и просто «сопереживал». Он хотел, чтобы публика думала, анализировала, не теряла критического взгляда. Поэтому актёры могли обращаться прямо к залу, комментировать свои роли, а песни прерывали действие в самый неподходящий момент. Раздражает? Именно! В этом и смысл.

«Жизнь Галилея» — вещь пророческая до мурашек. Брехт начал писать её в 1938 году, когда физики только подбирались к атомной бомбе. А закончил после Хиросимы, и финальная версия — это уже не просто история учёного, отрёкшегося от истины под давлением инквизиции. Это вопрос об ответственности науки перед человечеством. Галилей у Брехта — не мученик, а предатель, выбравший комфорт вместо принципов. И Брехт явно примеривал эту роль на себя.

В Америке ему, кстати, тоже не дали спокойно жить. В 1947 году Комиссия по антиамериканской деятельности вызывает Брехта на допрос о коммунистической пропаганде. Он является, вежливо врёт следователям в глаза, отрицает членство в партии, а на следующий день улетает в Европу. Актёрские навыки, знаете ли, иногда полезны в жизни.

Он выбирает Восточный Берлин, и это решение до сих пор вызывает споры. Коммунист, живущий в ГДР, но с австрийским паспортом и банковским счётом в Швейцарии — удобная позиция, не правда ли? Впрочем, когда в 1953 году советские танки давят восстание рабочих, Брехт пишет письмо, где вроде бы поддерживает власть, но с такими оговорками, что его можно читать как угодно. Это называется «кукиш в кармане», и Брехт владел этим искусством мастерски.

Его театр «Берлинер ансамбль» становится легендой. Жена Брехта, великая актриса Елена Вайгель, играет мамашу Кураж так, что даже противники признают: это гениально. Методы Брехта изучают во всём мире, его пьесы ставят от Токио до Буэнос-Айреса. Человек, которого выгнали из двух политических систем, умудрился повлиять на обе.

Брехт умер в 1956 году от инфаркта, не дожив до шестидесяти. Говорят, он работал до последнего дня — редактировал, переписывал, спорил с режиссёрами. На могиле, по его просьбе, нет никаких пафосных слов — только имя и даты. Он всю жизнь боролся с дешёвыми эмоциями и не собирался устраивать их даже на собственных похоронах.

Что осталось от Брехта сегодня? Ну, во-первых, каждый раз, когда персонаж ломает четвёртую стену и подмигивает зрителю — это привет от него. Во-вторых, весь современный политический театр вырос из его идей. В-третьих, «Трёхгрошовую оперу» до сих пор ставят чаще, чем большинство современных пьес. А главное — он доказал, что театр может быть одновременно развлечением и оружием. Сегодня это кажется очевидным, но 128 лет назад родился человек, которому пришлось это изобретать.

128 лет назад родился человек, который взял театр за шкирку и сказал: «Хватит притворяться, что ты — окно в реальность. Ты — сцена, и все это знают». Бертольт Брехт ненавидел иллюзии. Он ненавидел, когда зритель плачет над выдуманными страданиями, а выйдя из театра, проходит мимо настоящего нищего. Он хотел, чтобы люди думали, а не просто чувствовали. И ради этого он сломал все правила, которые театр копил веками.

Давайте начнём с неудобного факта: Брехт был тем ещё типом. Он крутил романы с несколькими женщинами одновременно, приписывал себе чужие идеи, а его знаменитый «эффект отчуждения» — это творческая переработка русского формализма и китайского театра. Но знаете что? Гении редко бывают приятными людьми. Зато они меняют мир. А Брехт изменил театр так, что мы до сих пор расхлёбываем последствия.

Родился он 10 февраля 1898 года в Аугсбурге, в семье директора бумажной фабрики. Папа хотел, чтобы сын стал приличным буржуа. Сын решил стать поэтом, анархистом и занозой в заднице буржуазного общества. В Первую мировую его призвали санитаром, и там он насмотрелся такого, что навсегда возненавидел войну и тех, кто её начинает. Отсюда растут ноги «Мамаши Кураж» — пьесы о торговке, которая кормится войной и теряет на ней всех детей.

«Трёхгрошовая опера» 1928 года — это был ядерный взрыв. Представьте: Веймарская республика, экономический кризис, люди в отчаянии, а тут выходит мюзикл про бандитов и проституток, который издевается над капитализмом. Песня «Мэкки-Нож» стала хитом, а фраза «Что такое ограбление банка по сравнению с основанием банка?» — лозунгом поколения. Брехт взял старую английскую «Оперу нищих» и превратил её в зеркало, в котором буржуазия увидела своё отражение. И отражение было мерзким.

Но главное изобретение Брехта — это «эпический театр» с его знаменитым эффектом отчуждения, или V-эффектом. Суть проста: не давай зрителю забыть, что он в театре. Актёр может обратиться к залу. Декорации специально условны. Между сценами — зонги, комментирующие действие. Плакаты сообщают, что произойдёт дальше. Брехт хотел убить катарсис — то сладкое чувство очищения через сопереживание. Потому что катарсис успокаивает. А Брехт хотел, чтобы зритель вышел из театра злым и готовым менять мир.

«Жизнь Галилея» — это, пожалуй, самая личная пьеса Брехта. Написанная в 1939 году, переписанная после Хиросимы, она задаёт неудобный вопрос: имеет ли право учёный отречься от истины ради собственной жизни? Галилей у Брехта — не героический мученик, а трус, который выбрал комфорт. И Брехт не осуждает его — он понимает. Потому что сам Брехт тоже делал компромиссы. Он жил в сталинской Москве и молчал о репрессиях. Он давал показания Комиссии по антиамериканской деятельности. Он выбирал выживание.

Когда нацисты пришли к власти, Брехт бежал. Дания, Швеция, Финляндия, СССР, США — география его эмиграции читается как маршрут человека, который бежит от пожара и находит только новые очаги. В Голливуде он пытался писать сценарии и ненавидел каждую минуту. Американский кинематограф был для него воплощением всего, что он презирал: фабрика грёз, машина по производству иллюзий. После войны он вернулся в Восточную Германию, получил собственный театр «Берлинер ансамбль» и стал живым классиком. Правда, живым классиком в государстве, которое он тоже не особо любил.

Знаете, что меня больше всего поражает в Брехте? Его честность в нечестности. Он открыто говорил: искусство — это инструмент. Театр — это способ влиять на людей. Я хочу, чтобы вы думали определённым образом. Сегодня это называется пропагандой, и мы делаем вид, что шокированы. Но разве Голливуд не занимается тем же? Разве Netflix не продвигает определённые ценности? Разница в том, что Брехт не прятался за «объективностью». Он говорил: да, у меня есть позиция, и я её навязываю. А вы думайте сами, соглашаться или нет.

Его влияние невозможно переоценить. Без Брехта не было бы Ларса фон Триера с его «Догвилем», где город — это просто линии на полу. Не было бы «Дедпула», который ломает четвёртую стену. Не было бы документального театра и вербатима. Каждый раз, когда актёр смотрит в камеру и подмигивает зрителю, это маленький привет от Бертольта. Каждый раз, когда спектакль отказывается давать простые ответы и заставляет вас думать — это его наследие.

Брехт умер в 1956 году от инфаркта. Ему было 58 лет. На его надгробии, по его просьбе, нет ничего, кроме имени. Никаких эпитафий, никаких красивых слов. Потому что красивые слова — это тоже иллюзия. А Брехт всю жизнь боролся с иллюзиями. Даже с той иллюзией, что смерть можно приукрасить.

Так что в следующий раз, когда вы смотрите фильм, где герой вдруг обращается к вам напрямую, или спектакль, где декорации нарочито условны, или сериал, который издевается над собственными штампами — вспомните немца с сигарой, который 128 лет назад родился в провинциальном Аугсбурге. Он научил искусство врать честно. И это, чёрт возьми, было гениально.