Бертольт Брехт: человек, который научил театр врать честно

128 лет назад родился человек, который взял театр за шкирку и сказал: «Хватит притворяться, что ты — окно в реальность. Ты — сцена, и все это знают». Бертольт Брехт ненавидел иллюзии. Он ненавидел, когда зритель плачет над выдуманными страданиями, а выйдя из театра, проходит мимо настоящего нищего. Он хотел, чтобы люди думали, а не просто чувствовали. И ради этого он сломал все правила, которые театр копил веками.

Давайте начнём с неудобного факта: Брехт был тем ещё типом. Он крутил романы с несколькими женщинами одновременно, приписывал себе чужие идеи, а его знаменитый «эффект отчуждения» — это творческая переработка русского формализма и китайского театра. Но знаете что? Гении редко бывают приятными людьми. Зато они меняют мир. А Брехт изменил театр так, что мы до сих пор расхлёбываем последствия.

Родился он 10 февраля 1898 года в Аугсбурге, в семье директора бумажной фабрики. Папа хотел, чтобы сын стал приличным буржуа. Сын решил стать поэтом, анархистом и занозой в заднице буржуазного общества. В Первую мировую его призвали санитаром, и там он насмотрелся такого, что навсегда возненавидел войну и тех, кто её начинает. Отсюда растут ноги «Мамаши Кураж» — пьесы о торговке, которая кормится войной и теряет на ней всех детей.

«Трёхгрошовая опера» 1928 года — это был ядерный взрыв. Представьте: Веймарская республика, экономический кризис, люди в отчаянии, а тут выходит мюзикл про бандитов и проституток, который издевается над капитализмом. Песня «Мэкки-Нож» стала хитом, а фраза «Что такое ограбление банка по сравнению с основанием банка?» — лозунгом поколения. Брехт взял старую английскую «Оперу нищих» и превратил её в зеркало, в котором буржуазия увидела своё отражение. И отражение было мерзким.

Но главное изобретение Брехта — это «эпический театр» с его знаменитым эффектом отчуждения, или V-эффектом. Суть проста: не давай зрителю забыть, что он в театре. Актёр может обратиться к залу. Декорации специально условны. Между сценами — зонги, комментирующие действие. Плакаты сообщают, что произойдёт дальше. Брехт хотел убить катарсис — то сладкое чувство очищения через сопереживание. Потому что катарсис успокаивает. А Брехт хотел, чтобы зритель вышел из театра злым и готовым менять мир.

«Жизнь Галилея» — это, пожалуй, самая личная пьеса Брехта. Написанная в 1939 году, переписанная после Хиросимы, она задаёт неудобный вопрос: имеет ли право учёный отречься от истины ради собственной жизни? Галилей у Брехта — не героический мученик, а трус, который выбрал комфорт. И Брехт не осуждает его — он понимает. Потому что сам Брехт тоже делал компромиссы. Он жил в сталинской Москве и молчал о репрессиях. Он давал показания Комиссии по антиамериканской деятельности. Он выбирал выживание.

Когда нацисты пришли к власти, Брехт бежал. Дания, Швеция, Финляндия, СССР, США — география его эмиграции читается как маршрут человека, который бежит от пожара и находит только новые очаги. В Голливуде он пытался писать сценарии и ненавидел каждую минуту. Американский кинематограф был для него воплощением всего, что он презирал: фабрика грёз, машина по производству иллюзий. После войны он вернулся в Восточную Германию, получил собственный театр «Берлинер ансамбль» и стал живым классиком. Правда, живым классиком в государстве, которое он тоже не особо любил.

Знаете, что меня больше всего поражает в Брехте? Его честность в нечестности. Он открыто говорил: искусство — это инструмент. Театр — это способ влиять на людей. Я хочу, чтобы вы думали определённым образом. Сегодня это называется пропагандой, и мы делаем вид, что шокированы. Но разве Голливуд не занимается тем же? Разве Netflix не продвигает определённые ценности? Разница в том, что Брехт не прятался за «объективностью». Он говорил: да, у меня есть позиция, и я её навязываю. А вы думайте сами, соглашаться или нет.

Его влияние невозможно переоценить. Без Брехта не было бы Ларса фон Триера с его «Догвилем», где город — это просто линии на полу. Не было бы «Дедпула», который ломает четвёртую стену. Не было бы документального театра и вербатима. Каждый раз, когда актёр смотрит в камеру и подмигивает зрителю, это маленький привет от Бертольта. Каждый раз, когда спектакль отказывается давать простые ответы и заставляет вас думать — это его наследие.

Брехт умер в 1956 году от инфаркта. Ему было 58 лет. На его надгробии, по его просьбе, нет ничего, кроме имени. Никаких эпитафий, никаких красивых слов. Потому что красивые слова — это тоже иллюзия. А Брехт всю жизнь боролся с иллюзиями. Даже с той иллюзией, что смерть можно приукрасить.

Так что в следующий раз, когда вы смотрите фильм, где герой вдруг обращается к вам напрямую, или спектакль, где декорации нарочито условны, или сериал, который издевается над собственными штампами — вспомните немца с сигарой, который 128 лет назад родился в провинциальном Аугсбурге. Он научил искусство врать честно. И это, чёрт возьми, было гениально.