Лента контента

Есть такой момент — примерно в восьмом классе — когда учитель кладёт перед тобой «Отцы и дети» и говорит: это великая книга. И ты открываешь. Продираешься сквозь первые тридцать страниц. И думаешь: кто вообще решил, что это великое? По чьему праву?

Оказывается, по очень конкретному. С именами, датами и кое-какими политическими интересами в придачу.

Слово «канон» — из греческого, «правило» или «мерило». Применительно к литературе — список текстов, которые считаются обязательными, достойными, классическими. Звучит нейтрально. Но кто составлял этот список — вот это уже интереснее.

В XIX веке русскую литературу почти в одиночку судил критик Виссарион Белинский. Не государство, не читатели — один человек с журналом «Отечественные записки» и железной убеждённостью в собственной правоте. Что Белинский назвал гениальным — жило. Что обругал — тихо умирало в безвестности. Лескова, например, он невзлюбил; и Лесков десятилетиями болтался на периферии «серьёзной» литературы: читали его, но в канон не брали. Потом его «переоткрыли» и объявили национальным гением. Канон не изменился сам — просто сменились люди, которые его составляли.

На Западе — та же история, другие декорации. В 1994-м профессор Гарольд Блум выпустил «Западный канон»: восемьсот страниц о том, какие книги «действительно важны». Список получился предсказуемый: белые, европейские, в основном мужчины, в основном до XX века. Феминистки взвились. Постколониальные критики взвились. Блум не растерялся — назвал всех оппонентов «школой обиды» и отказался спорить. Ну и кто прав? Честный ответ: оба не правы, если смотреть без пиетета.

Зора Нил Херстон. Вот хороший пример — конкретный, без абстракций. Написала роман «Их глаза видели Бога» в 1937-м. Умерла в 1960-м в нищете, похоронена в безымянной могиле во Флориде. И лежала бы в этой безымянности — если бы в 1975-м Элис Уокер не поехала специально искать её могилу, не поставила надгробие, не написала эссе. После этого Херстон стала частью американского канона. Но только потому, что один живой человек потрудился поискать. Сколько таких Херстон осталось в архивной пыли — не знаю. И никто не знает.

Или Кафка. При жизни издал несколько тонких сборников; никто особо не заметил. Попросил друга Макса Брода сжечь все рукописи. Брод не сжёг. Теперь Кафка — один из главных символов мирового модернизма, его имя стало прилагательным. Кафкианский. А если бы Брод послушался? Не было бы никакого «кафкианского».

Вот и выходит: не качество решает, кто войдёт в канон. Решают сети. Связи. Доступ к издателям, к критикам, к университетским кафедрам. Правильный человек рядом в правильный момент — и ты классик. Неправильный — и рукопись догнивает в ящике стола.

В российских школах литературный канон застрял где-то в янтаре позднего XIX века. Достоевский, Толстой, Тургенев, Гончаров — выпускник знает эти имена назубок. Пелевин? Улицкая? Сорокин? Факультативно, в лучшем случае. Набоков — которого в советской школе не было по понятным причинам — до сих пор преподают мало и как-то стыдливо, будто неловко признавать, что эмигрант мог написать что-то важное.

Результат предсказуем. Соцопросы фиксируют одно: большинство взрослых россиян не читают художественную литературу. Не «мало читают» — не читают вообще. Связь между школьным каноном и взрослым отвращением к книгам — прямая; это чувствует каждый второй учитель, только вслух не говорит. Подростку в 2025 году предлагают читать о помещичьем быте середины XIX века и «найти связь с современностью». Иногда связь находится. Чаще нет. И это нормально — не каждая книга говорит с каждым читателем. Вопрос в другом: почему именно эти книги обязательны, а не другие?

Менять канон — не значит выбросить Толстого. Это вообще не про выбросить. Это про добавить. Поставить рядом с «Анной Карениной» Булгакова, рядом с Достоевским — Набокова, а где-нибудь в углу программы — хотя бы один текст, написанный живым человеком после 1991 года. Не потому что он конкурирует с классиком. А потому что литература не умерла в 1900-м.

Скандинавы сделали это в 1990-х: пересмотрели школьные программы, добавили незападных авторов, добавили женщин. Мир не рухнул. Ибсена не выбросили. В Финляндии пошли ещё дальше — убрали обязательный список совсем, оставив учителю право составлять программу самостоятельно. Финские подростки читают больше. Совпадение? Может быть. Но мерзкий холодок под рёбрами появляется, когда сравниваешь цифры.

Канон устарел не потому что в нём плохие книги. В нём полно хороших. Он устарел потому что его составляли люди с конкретными интересами в конкретный момент истории — и с тех пор никто не удосужился спросить: а может, пора уточнить? Приговор, вынесенный в 1880-м, исполняется до сих пор — без апелляции, без пересмотра дела.

Ничего не происходит само. Херстон двадцать лет лежала в безымянной могиле — пока не пришёл живой человек с живым интересом. Канон тоже не пересмотрит себя сам. Нужны люди, которым не всё равно. Учителя, издатели, читатели — обычные, не профессора.

Толстой подождёт. Он уже 150 лет ждёт.

Каждые десять лет какой-нибудь культурный деятель выходит на трибуну и провозглашает смерть чтения. Сначала убивало радио. Потом телевизор. Потом компьютеры. Теперь — TikTok. Книги при этом продолжают выходить, и подростки — о ужас — продолжают их покупать. Просто не те, которые одобряют взрослые.

Вот вам факт, который неудобен: в 1965 году американские педагоги публиковали доклады о том, что молодёжь перестала читать — виновал был телевизор. В 1985-м — то же самое, виновны видеоигры. В 2007-м — интернет. Заметьте паттерн? Нет, не подростки деградируют. Просто взрослые стабильно, с часовой точностью, паникуют.

Стоп.

Прежде чем идти дальше — давайте определимся, о чём вообще разговор. Что значит «не читают»? Не читают Толстого? Достоевского? Тургенева, которого сами взрослые в школе читали через страницу и списывали сочинения? Или не читают вообще, ничего, никогда?

Потому что это — принципиально разные вещи. И их почему-то постоянно путают.

Booktok — слышали? Это такой уголок TikTok, где подростки снимают видео о книгах. Не о мемах, не о танцах — о книгах. К 2023 году хэштег #BookTok набрал больше 200 миллиардов просмотров. Двести. Миллиардов. Для сравнения: всё население Земли — восемь миллиардов человек. Что-то не вяжется с концепцией «молодёжь не читает», правда?

Но давайте честно. Проблема существует — только она не там, где её ищут.

Среднестатистический школьник действительно не дочитывает «Войну и мир». Знаете, кто ещё её не дочитывал? Половина читателей 19-го века, которым она была, собственно, адресована. Толстой — это не массовое чтение, это испытание. Он сам говорил, что хотел написать то, что трудно читать. Буквально. Так что упрекать подростка в том, что он не осилил 1300 страниц со вставками на французском — это примерно как злиться на него за то, что он не пробежал марафон без подготовки.

Теперь о том, что они реально читают. И вот тут становится интересно.

Colleen Hoover. Если вы не знаете это имя — вы просто не разговаривали с девочкой от 13 до 22 лет последние пять лет. Её романы про токсичные отношения, про боль, про выживание после насилия — они не «лёгкие». Там нет простых ответов. «It Ends with Us» — книга про домашнее насилие, написанная с пугающей откровенностью. Подростки читают её и плачут, и обсуждают в комментариях, и пишут длинные рецензии. Взрослые при этом морщатся: ну, это же не Чехов.

Да. Не Чехов. И что?

Чехов в своё время тоже не был Тургеневым. Тургенев не был Пушкиным. Пушкин — он вообще, по мнению современников, писал какую-то лёгкую салонную ерунду вместо серьёзной поэзии. Каждое поколение читает своё, и это нормально до такой степени, что скучно даже объяснять.

Но вот что по-настоящему интересно — и что обычно выпадает из разговора.

Подростки сегодня читают больше текста, чем любое предыдущее поколение в истории человечества. Это не преувеличение. Каждое сообщение в чате — текст. Каждый пост, комментарий, статья, описание под видео, фанфик на 200 000 слов — текст. Фанфикшн-платформа Archive of Our Own содержит больше 10 миллионов произведений. Авторы там — преимущественно подростки и молодые люди. Они пишут романы. Длинные, со сложными сюжетами, с арками персонажей. Бесплатно, для удовольствия, ночью под одеялом с телефоном.

Это называется «не читают»? Серьёзно?

Проблема — и тут я скажу вещь, которая разозлит учителей литературы — в том, что школьная программа убивает любовь к книгам с хирургической точностью. Берётся великое произведение. Оно разбирается на молекулы. Из каждой молекулы выжимается «правильный смысл». Потом пишется сочинение по шаблону. Если ребёнок вдруг прочитал что-то по-другому — неправильно, двойка.

Раскольников. Сколько поколений школьников ненавидят этого персонажа просто потому, что его заставляли «проходить»? Раскольников — один из самых психологически достоверных портретов человека в кризисе, который когда-либо написан. Это не скучно. Это страшно актуально. Просто когда тебя заставляют его «разбирать» и грозят плохой оценкой — мозг автоматически записывает книгу во враги.

В Финляндии, кстати, школьники читают больше, чем в большинстве стран. Знаете, что там делают иначе? Детей не заставляют разбирать символизм до восьмого пота. Им дают читать то, что интересно, и обсуждают это как взрослые. Вот и весь секрет, да.

Есть данные, которые неудобно игнорировать. По опросу Pew Research 2021 года, американские подростки читают для удовольствия чаще, чем взрослые. Не меньше — больше. При этом взрослые убеждены в обратном с какой-то маниакальной уверенностью. Это называется «подтверждение предубеждения» — мы замечаем подростка с телефоном и думаем: не читает. Мы не замечаем подростка с книгой, потому что это не вписывается в картину мира.

Тёмно. Тихо. В 2 ночи — где-то в спальне — девочка 15 лет читает 400-страничный фэнтезийный роман и не может остановиться. Это происходит прямо сейчас, пока взрослые в очередной раз пишут колонки о смерти чтения.

Так умерло ли чтение? Нет. Оно просто переехало. Сменило адрес, поменяло жанры, надело другую одежду. «Гарри Поттер» вышел в 1997 году и сделал для детского чтения больше, чем десятилетия школьных программ. «Голодные игры» — антиутопия про подростка, который убивает других подростков на потехе власти. Это жёстко. Это политически острее, чем кажется. И это читали десятки миллионов детей по всему миру.

Есть один реальный повод беспокоиться, и я его не буду замалчивать. Длинные тексты — те, что требуют часа непрерывного внимания — действительно даются сложнее. Это не миф. Короткий контент перестраивает внимание, и это медицинский факт. Но это проблема концентрации, а не чтения как такового. И она касается не только подростков — посмотрите, сколько взрослых признаются, что не могут дочитать книгу до конца.

Что с этим делать? Тренировать внимание. Не читать нотации. Не запрещать TikTok. Не совать в руки Толстого как лекарство от всего.

Знаете, кто стал писателем после того, как в детстве прочитал что-то увлекательное? Почти каждый писатель. Стивен Кинг читал дешёвые ужастики. Нил Гейман — комиксы. Джоан Роулинг — всё подряд, без разбора. Никто из них не начал с Достоевского.

Так что, может, хватит хоронить чтение? Оно живее вас.