Лента контента

Марина Восьмое марта терпеть не могла. Не потому что с принципами, просто — ленилась. Поздравления, улыбки коллегам с их сто-пятьдесят-рублёвыми тюльпанчиками, весь этот цирк «ты же женщина, должна радоваться» — всё это вызывало не радость, а что-то в области желудка. Не совсем изжога, может, просто спазм от отвращения. Марина не разбиралась в своих внутренних органах и разбираться не хотела.

Седьмого числа она завалилась спать в девять. Для пятницы — позорно, да и фигова. Сериал не втянул, вино закончилось ещё вчера, а кот — единственный на квартиру мужик — уже дрыхнул на подоконнике с пяти часов и просыпаться отказывался категорически.

Сон пришёл быстро.

Ещё быстрее, чем хотелось.

Коридор. Длинный, узкий, трубы вдоль стен — ржавые, в пятнах от конденсата. Пол мокрый. Не просто мокрый, а как-то неправильно мокрый — маслянистый, тёплый, дышащий. Запахло металлом, горелой резиной, чем-то ещё, что Марина не разобрала. Котельная, — подумалось ей сразу, хотя в жизни она в котельной не была ни разу. Откуда это знание? Из какого-то старого фильма на видеокассете, что крутили на даче у бабушки, когда Марине было лет двенадцать? Или просто мозг нафантазировал?

Шаги.

Не её. Ноги Марины стояли ледяные, босые, и стоять не собирались. Шаги откуда-то издалека, из глубины этого коридора — скребли. Как кто-то волочит по металлу что-то острое, затупленное. Пять точек касания трубы — вжжж, вжжж, вжжж — ритмично, медленно, с ленцой, словно ногтем по классной доске на скучном уроке. Только ногти были намного длиннее обычных.

Проснуться. Нужно просто проснуться. Это же сон, Марина знала это — знала абсолютно, стопроцентно, той звенящей ясностью, которая бывает только во снах. Откройте глаза и вот — кровать, потолок, свет уличного фонаря. Легко. Просто.

Нет.

Глаза не открывались. Вернее — они были открыты, но не те. Здесь, в коридоре. А те, реальные, спали в квартире на Профсоюзной и просыпаться не рвались.

Она вышла из пара — буквально из облака конденсата, что валил из неоткуда. Шляпа: мятая, грязная, с полями. Свитер: полосатый, красно-зелёный, выцветший, как если его кто-то мыл много раз и забывал на батарее. А лицо...

Лицо выглядело как оплавленный пластилин. Кожа бугристая, тугая, влажно блестящая, как ожог, что не заживает десятилетиями. Глаза маленькие, злые — нет, весёлые. Вот это было особенно мерзко. Не глаза монстра. Глаза человека, которому что-то смешно. По-настоящему смешно, как от неплохого старого анекдота.

В руке — перчатка. На перчатке четыре лезвия, длинные, тускло сверкающие. На лезвиях красное.

Тюльпаны.

Четыре тюльпана, нанизанные на эти когти, как шашлычок. Алые, совсем свежие, капли воды на лепестках. Было так смешно, так нелепо видеть их на этих ржавых клинках, что Марина почти засмеялась — почти, потому что горло её перехватило, и вместо смеха из неё вышло что-то между иканием и писком.

— С праздничком, — сказал он.

Голос как наждачка по стеклу. Низкий, хриплый, с дребезжанием, связки явно сгорели давно. Теперь работает чистая злость или упрямство — разницы не было.

— Чего встала, как столб? Бери. Восьмое уже.

Марина не двигалась. Ноги приросли — или пол приклеился к ногам, неважно. Разницы не было.

— Не хочешь? — Голова наклонилась, шляпа съехала набок. — Обижаешь меня, Маринка. Я ведь старался. Попробуй-ка ты срезать цветы этими штуками. — Пальцы пошевелились. Лезвия скрежетнули. Тюльпан упал на мокрый пол, шлёпнулся, как дохлая рыба.

Тишина.

Нет, не совсем. Откуда-то из труб, из стен, из самого влажного чёрного воздуха поплыла музыка. Детская. Считалка. Тоненькие голоса, будто из хоровода, которого нет. «Раз-два, Фредди заберёт тебя. Три-четыре, запирай скорее дверь...»

— Ладно, — он шагнул ближе, — тюльпаны не нравятся, давай открытку.

Из-за спины вытащил открытку. Откуда она? Её не было ни секунду назад, Марина видела — пусто. Но вот она. Советская. Глянцевая. Восьмёрка из мимозы, золотая надпись: «Дорогой женщине». Марина узнала её мгновенно — такие приходили бабушке на почту в конвертах от профкома.

Он раскрыл открытку когтями. Аккуратно, двумя лезвиями, как пинцетом. Внутри не поздравление — пять глубоких борозд, прорезано насквозь. Через картон, через глянец, через надпись. Пять параллельных полос.

— Автограф, — он подмигнул обожжённым веком, — цени. Не всем я пишу. Обычно больше люблю устно, но для Восьмого — можно и культурно.

Марина попятилась. Спину упёрло в стену. Стена горячая, мокрая, вибрирует — нет, не дышит. Трубы за ней гудят, как больной орган в пустом храме.

— Ты не настоящий, — сказала Марина. Голос вышел тонкий, жалкий, как у ребёнка, что знает, что врёт.

— А ты? — Он остановился метр в сторону. Близко. Слишком. Пахло палёным и — странное дело — «Красной Москвой». Те самые духи, что бабушка доставала из серванта к каждому Восьмому марта, наносила за уши одним торжественным движением. — Ты-то настоящая, Маринка? Может, и ты мне снишься?

Он засмеялся. Смех обычный. Человеческий. Усталый даже — как старый анекдот, который рассказали уже много раз. И от этой обычности, от этого живого, нормального смеха из расплавленного горла — Марине стало физически плохо. Не страшно, нет. Плохо. Как перед обмороком, когда пол уходит и собственное тело весит несколько тонн.

— Ну ладно, не грусти. Праздник же. Держи.

Протянул левую руку — без перчатки. Пальцы нормальные. Обожжённые, в рубцах, но пальцы. С ногтями. Линии на ладони (а у чудовищ бывают линии на ладони?).

На ладони конфета. «Мишка косолапый». Знакомая обёртка. Бабушка покупала их к каждому празднику. Новый год, дни рождения, Восьмое марта. На столе в вазочке. «Бери сколько хочешь, Маринка.»

— Возьми-возьми. Не отравлена. Я, знаешь, — подмигнул ещё раз, — по другому профилю.

Марина не брала, но конфета сама оказалась в руке. Тёплая. Мягкая. Настоящая. Фантик шуршал.

— Молодец. — Он отступил. Растворялся в пару, как и приходил. Шляпа ещё торчала, потом и она ушла. — А теперь просыпайся. У тебя там кот воду разлил.

Рывок.

Потолок. Люстра. Жёлтый свет фонаря сквозь штору. Часы: 00:03. Восьмое марта. Официально началось.

Кот сидел на кухонном столе и смотрел из коридора. Жёлтые глаза, неподвижные. Миска опрокинута. Лужа до порога.

— Скотина, — сказала Марина. Непонятно кому — коту или тому, в шляпе.

Она села. Руки мелко трясутся. После литра крепкого кофе натощак может быть такое. Сон. Плохое вино, усталость, ночная дурь — мозг выкинул номер. С каждым бывает. Ничего особенного.

Марина встала. На кухню. Лужу вытерла. Коту налила свежую воду — он не пил. Сидел, смотрел. Не на неё. Мимо неё, в угол прихожей, где тень от вешалки лежала криво.

Марина туда же посмотрела.

У входной двери, на коврике, лежала открытка.

Глянцевая. Советская. Восьмёрка из мимозы, золотая надпись «Дорогой женщине».

Марина стояла. Минуту. Две. Десять — кто считал. Кот спрыгнул и ушёл. Умный.

Она подошла. Подняла. Пальцы не тряслись больше — онемели. Открыла.

Пять борозд. Прорезано насквозь. И запах — слабый, почти выветрился, но узнаваемый.

«Красная Москва».

Рядом с ковриком конфета. «Мишка косолапый». Знакомая обёртка.

Тёплая.

Марина закрыла открытку. На тумбочку положила. Села прямо в прихожей, спиной к стене, колени в руках, и очень медленно, очень тихо выдохнула.

Где-то далеко — за стеной, за домом, за пределами стен и домов — кто-то насвистывал.

Раз-два...

Марина уши закрыла.

Не помогло.