Лента контента

Прошло двадцать лет с тех пор, как Али-Баба открыл своему сыну тайну пещеры. Старик одряхлел, борода его стала белой, как хлопок из Бухары, а глаза помутнели, точно вода в заброшенном колодце. Но память о сорока разбойниках не давала ему покоя ни днём, ни ночью, когда ветер из пустыни приносил запах полыни и далёкий вой шакалов.

Марджана, верная Марджана, которую он некогда выдал за своего сына, по-прежнему была душой дома. Годы не погасили огня в её чёрных глазах — напротив, прибавили к природной хитрости ту особую мудрость, какую даёт лишь жизнь, прожитая среди опасностей.

Однако сын Али-Бабы, Хасан, не унаследовал ни отцовского смирения, ни благоразумия Марджаны. Золото пещеры отравило его, как вода из медного источника отравляет путника — медленно, незаметно, но неотвратимо. Он ездил к пещере всё чаще. Сперва раз в год, потом каждый месяц, потом каждую пятницу после полуденной молитвы. Он набивал мешки золотом и драгоценностями, и караваны его слуг шли из пустыни, точно муравьиные тропы.

— Хасан, сын мой, — говорил ему Али-Баба, кашляя и поправляя одеяло на коленях, — вспомни брата моего Касима. Вспомни, как жадность привела его к гибели. Пещера — это испытание, посланное Аллахом, а не дар.

— Отец, — отвечал Хасан, и в голосе его звучало почтение, но не послушание, — времена переменились. Касим погиб потому, что был глуп и забыл слова. Я не забуду.

Али-Баба качал головой и молчал, ибо знал: нельзя научить человека тому, чего он не хочет знать.

* * *

Однажды весной, когда миндаль зацвёл в садах за городской стеной, в дом Али-Бабы постучался незнакомец. Это был человек высокого роста, худой, как кипарис в засуху, с лицом, иссечённым ветрами, и глазами цвета старой бронзы. Он назвался Джамалем, купцом из Басры, и просил гостеприимства на три дня.

Марджана, подававшая гостю шербет и финики, заметила на его левой руке шрам — длинный, ровный, точно след от кинжала, — и под ногтями его была не дорожная пыль, а красная глина, какая встречается только в горах, где скрывалась пещера.

Когда гость удалился в отведённую ему комнату, Марджана подошла к Али-Бабе.

— Отец, — сказала она тихо (она по-прежнему называла его отцом, хотя давно стала невесткой), — этот человек не купец.

— Почему ты так думаешь, дочь моя? — спросил Али-Баба, и старческие руки его задрожали на подлокотниках.

— Его руки — руки воина, а не торговца. Мозоли на правой ладони — от рукояти меча, не от счётных косточек. И глина под ногтями — я узнаю эту глину. Это глина из ущелья.

Али-Баба побледнел.

— Но разбойники мертвы. Все сорок. Ты сама убила последнего.

— Я убила сорок разбойников, — ответила Марджана. — Но кто сказал, что их было ровно сорок?

Тишина повисла в комнате, тяжёлая, как занавес из бухарского бархата. Масляная лампа на стене затрепетала, хотя ни одно окно не было открыто.

* * *

На следующий день Марджана проследила за гостем. Джамаль вышел из дома на рассвете, якобы на базар, но свернул не к торговым рядам, а к восточным воротам города. За воротами его ждали трое — смуглые, молчаливые, в запылённых дорожных плащах. Они говорили тихо, но Марджана, спрятавшаяся за повозкой водоноса, уловила несколько слов: «пещера», «сезам» и «сын старика».

Она вернулась домой бегом, задыхаясь, и нашла Хасана во дворе — тот готовил мулов для очередной поездки к пещере.

— Хасан, — сказала она мужу, хватая его за рукав, — ты не поедешь сегодня.

— Что случилось? — Хасан нахмурился. Он не любил, когда ему указывали, даже Марджана.

— За нами следят. Гость — не купец. Он знает о пещере.

Хасан рассмеялся, и смех его был сух и неприятен, как треск сухой ветки.

— Ты видишь разбойников повсюду, жена. Прошло двадцать лет. Никто не помнит эту историю, кроме нас.

— Зло не забывает, — ответила Марджана. — Зло терпеливо.

Но Хасан не послушал.

* * *

Он выехал после полуденного зноя, когда тени стали длинными и дорога опустела. Два мула были нагружены пустыми мешками. Хасан ехал привычной тропой, напевая себе под нос, и не видел, что за ним, на расстоянии полёта стрелы, двигались четыре всадника.

Когда он подъехал к скале и произнёс заветные слова — «Сезам, откройся!» — скала раздвинулась, и Хасан вошёл внутрь. Он не заметил, что один из всадников, сам Джамаль, спешился и подкрался ко входу.

И тут он услышал голос за спиной:

— Значит, всё-таки «сезам».

Хасан обернулся. В проёме стоял Джамаль, и за его спиной — трое с обнажёнными клинками.

— Кто ты? — прошептал Хасан, и мешок выпал из его рук, рассыпав по каменному полу золотые динары.

— Меня зовут Джамаль ибн Рашид, — сказал незнакомец, входя в пещеру. — Мой отец был сорок первым.

— Сорок первым? Но разбойников было сорок...

— Так думал ваш отец. Так думала ваша умная жена. Но мой отец не был разбойником — он был казначеем. Он считал золото, вёл записи, знал каждую монету в этой пещере. Когда ваша Марджана залила кипящим маслом тридцать семь человек в кувшинах, а потом зарезала атамана на пиру, мой отец был в отъезде — собирал дань с каравана в Дамаске. Он вернулся и нашёл пустой дом и мёртвых товарищей.

Джамаль говорил спокойно, почти ласково, как рассказывают сказку ребёнку перед сном.

— Отец поклялся отомстить, но был стар и болен. Он умер через три года, передав мне клятву и карту пещеры, но не заветное слово. Двадцать лет я искал это слово. Двадцать лет я следил за вашей семьёй. И вот — вы сами привели меня сюда.

— Чего ты хочешь? — спросил Хасан, и голос его дрожал, как пламя на ветру.

— Справедливости, — ответил Джамаль. — Это золото — наше. Ваш отец украл его у нас.

— Ваши люди награбили его у караванщиков! — воскликнул Хасан.

— А караванщики заработали его, обманывая покупателей. А покупатели отняли его у крестьян. Золото не бывает чистым, сын Али-Бабы. У каждой монеты — грязная история. Вопрос лишь в том, у кого хватит силы удержать её в руках.

Джамаль поднял с пола золотой динар и покрутил его в пальцах.

— Но я не убийца. Я действительно купец — я стал им, чтобы выследить вас. Поэтому я предлагаю сделку.

* * *

Когда Хасан вернулся домой на закате — без золота, с пустыми мешками и серым лицом, — Марджана всё поняла без слов.

— Сколько их? — спросила она.

— Четверо. Их предводитель — сын казначея разбойников. Он говорит, что его отец был сорок первым.

— Чего он хочет?

— Половину пещеры. Он говорит — это справедливо.

Марджана молчала долго. Потом она пошла к Али-Бабе, который дремал на крыше, укрытый овечьей шкурой.

— Отец, — сказала она, — скажи мне правду. Ты знал, что их было не сорок?

Али-Баба открыл глаза. В сумерках они блеснули — остро, ясно, совсем не по-стариковски.

— Я видел сорок лошадей, — сказал он медленно. — Но в пещере было сорок одно седло. Я заметил это в первый же день, но не стал думать об этом. Знаешь почему, дочь моя? Потому что человек никогда не хочет знать правду, если она грозит отнять у него то, что он считает своим.

Марджана села рядом с ним. Ночь опускалась на город, и с минаретов доносился голос муэдзина.

— Что же нам делать, отец?

Али-Баба помолчал, глядя на звёзды, которые загорались одна за другой, как масляные лампы в небесном дворце.

— Когда я был молод и беден, — сказал он наконец, — я рубил дрова в лесу и был счастлив. У меня болела спина, но не болела совесть. Потом я нашёл пещеру, и спина перестала болеть, но совесть заболела. Двадцать лет я живу в богатом доме и каждую ночь вижу во сне лицо Касима, разрубленного на четыре части. Золото не принесло мне счастья, Марджана. Оно принесло мне страх.

— Ты поступишь, как я сказал? — спросил Али-Баба.

— Нет, отец, — мягко ответила Марджана. — Я поступлю лучше.

* * *

На следующее утро Марджана пригласила Джамаля на разговор. Они сели во внутреннем дворе, у фонтана, под старой виноградной лозой.

— Я знаю, кто ты, — сказала Марджана. — И ты знаешь, кто я.

— Та, что убила сорок человек, — кивнул Джамаль без злобы.

— Тридцать восемь, — поправила Марджана. — Двое умерли раньше от лихорадки. Но не будем считать мертвецов. Ты хочешь золото?

— Я хочу то, что принадлежит мне по праву.

— По какому праву? Право разбойника? Право наследника разбойника?

Джамаль поставил чашку.

— А ваше право — лучше? Право вора, обокравшего разбойников?

Марджана улыбнулась. Эта улыбка помнила молодость и кинжал, спрятанный в складках танцевального платья.

— Послушай меня, Джамаль ибн Рашид. Я не отдам тебе ни пещеру, ни половину. Но я предложу тебе кое-что поценнее золота.

— Что может быть ценнее?

— Покой. Ты двадцать лет жил местью. Двадцать лет выслеживал, ждал, планировал. Двадцать лет твоей жизни стоит больше, чем всё золото в этой пещере. Возьми эти годы назад. Забудь о пещере. Уезжай в Басру. Торгуй честно. Женись. Роди детей. Проживи ту жизнь, которую у тебя украла клятва мёртвого отца. Клятвы мертвецов не должны управлять живыми.

Джамаль молчал. Фонтан журчал, голуби ворковали на крыше.

— А если я не соглашусь? — спросил он наконец.

— Тогда я сделаю то, что делала двадцать лет назад, — сказала Марджана. — Мне не хочется. Мне пятьдесят два года, и мои колени болят, когда я танцую. Но рука у меня по-прежнему твёрдая.

Она сказала это так просто, как говорят о погоде или ценах на рынке. И именно эта простота заставила Джамаля поверить.

Он допил чай. Встал. Поклонился.

— Ты мудрая женщина, — сказал он. — Мудрее, чем все сорок, включая моего отца.

— Сорок один, — поправила Марджана.

Джамаль усмехнулся и вышел. Вечером он покинул город со своими людьми. Больше его никто не видел.

* * *

А через три дня Марджана сделала то, чего не ожидал никто. Она поехала к пещере одна, на рассвете, когда город ещё спал. Она произнесла заветные слова, вошла внутрь и долго стояла, глядя на горы золота, серебра и драгоценных камней.

Потом она вышла, повернулась к скале и сказала:

— Сезам, закройся.

Скала сомкнулась.

Марджана достала из седельной сумки мешок с известью и начала замазывать щель, через которую открывалась дверь. Она работала до полудня, пока скала не стала гладкой, как лоб спящего младенца. Потом она набросала камней и земли, посадила в расщелину семена дикого кустарника.

— Пусть растёт, — сказала она вслух. — Через десять лет здесь будут заросли, и никто не найдёт входа. Через сто лет даже камень забудет, что умел раздвигаться.

Она вернулась домой. Хасан кричал на неё три дня, потом замолчал и не разговаривал с ней месяц. Но Марджана была терпелива. Она знала, что гнев проходит, как проходит лихорадка, — нужно только ждать и поить больного водой.

Али-Баба, узнав о том, что сделала Марджана, заплакал. Но это были не слёзы горя — это были слёзы облегчения, какие бывают у человека, с плеч которого сняли ношу, которую он нёс всю жизнь.

— Ты поступила мудрее нас всех, дочь моя, — сказал он.

Он умер той же осенью, тихо, во сне, с улыбкой на губах. Говорят, ему снился лес, в котором он рубил дрова, и спина его не болела, и солнце светило сквозь листву, и пахло сосновой смолой.

Хасан со временем смирился. Без пещеры ему пришлось торговать по-настоящему, и — странное дело — он оказался неплох в этом ремесле. Через пять лет он стал уважаемым купцом, через десять — старейшиной торговой гильдии. И когда его внуки просили рассказать историю о волшебной пещере, он говорил:

— Это была просто сказка, дети. Просто сказка.

А Марджана сидела в углу и улыбалась. Она знала, что лучшая тайна — это та, которую похоронили навсегда. И что настоящее волшебное слово — не «сезам», а «довольно».