Лента контента

Инна рисовала круг мелом. Обычным, школьным — белым, который крошится и пачкает пальцы. Гримуар. Вот так просто, на антресолях, среди забытого барахла, среди коробок с чем-то ненужным, — там он лежал, когда она лезла искать зимние сапоги. Кожаная обложка, страницы хрупкие, совсем как сухие листья, которые ломаются в пальцах. На третьей странице — пентаграмма. На седьмой — список. Свечи. Полынь. Капля крови.

В общем, Инна в это не верила. Ни в демонов, ни в гороскопы, ни даже в понедельник как в какой-то там проклятый день. Но была пятница, был март, и вот парень ушёл — две недели назад, забрал кофеварку, забрал что-то главное, что называют реальностью, и оставил только пустой холодильник. Книга пахла чужим табаком. И ещё чем-то: сладким, но неприятным, как засохшая ваниль в шкафу. Инна подержала её, понюхала, подумала: почему нет. Какая, собственно, разница.

Паркет скрипел.

Она начертила круг. Кривой, честно говоря; геометрия — это было не её, даже в школе, даже теперь, спустя столько лет, когда уже забыла половину учёбы. Поставила свечи: пять штук, чайные, из IKEA, потому что гримуар не указал, откуда их брать. Полынь купила в аптеке, у той фармацевтки, которая смотрит странно на любой запрос, но всё равно молчит и отпускает. Кровь — уколола палец иголкой, выдавила каплю на край мелового контура, и вот тогда поймала себя на мысли: выглядит это довольно жалко. Совсем печально.

Потом прочитала слова.

Не латынь. Или латынь? Кто знает. Что-то шершавое, совсем не для человеческого языка; слоги цепляются за нёбо, путаются. Инна запиналась, возвращалась, начинала сначала. Свечи горели ровно, занудно. Ничего. Разумеется, ничего.

Дочитала. Выдохнула. Села на пол — и тогда почувствовала.

Сквозняк.

Окна были закрыты, конечно. Сквозняк шёл снизу, из-под паркета, откуда старые перекрытия и столетняя пыль, и холодок — нет, не совсем холодок. Тепловатый, как если бы кто-то стоял рядом и дышал ей в лицо, вот так, слишком близко.

Свечи погасли. Все пять. Одновременно, словно кто-то защипал каждый фитиль пальцами. Темнота навалилась, плотная-плотная, и Инна успела подумать две вещи: что верхний свет не включила, и что с воздухом что-то не то. Воздух стал иным — гуще, плотнее. У воздуха появился вес.

— Криво начертила, — сказал голос.

Не из темноты. Откуда-то изнутри — из под рёбер, из того места, где обычно ломит от страха. Но Инна не боялась. Вот это было странно, правда. Тело должно было ответить — адреналин, дрожь, всё как положено. Вместо этого — разливающееся тепло, медленное, как глинтвейн на пустой желудок, как что-то, что можно пить, глоток за глотком.

— Кто здесь?

Глупый вопрос. Она же знала.

Свечи вспыхнули. Но пламя было другим — багровым, тяжелым; не горело, а тлело, как если бы каждый огонёк решил медленно умереть. В этом красном свете она увидела.

Он стоял в круге. Высокий — нелепо, абсурдно высокий для квартиры с потолками два шестьдесят. Волосы чёрные, глаза чёрные, костюм чёрный — всё чёрное, кроме лица, бледного, как белая бумага, на которую забыли напечатать текст. Лицо. Она не смогла подобрать слово. Красивое? Нет. Правильное? Ближе, но нет. Лицо, от которого невозможно отвести глаз, хотя понимаешь, что надо бы, надо просто отвести и готово.

Надо бы.

— Ты демон, — сказала Инна. Не спросила — констатировала, как факт. Голос не дрогнул, и сама она удивилась.

— А ты не ведьма, — ответил он. Голос обычный, человеческий; низкий, хрипловатый немного, как у того, кто редко разговаривает. — Мел школьный. Свечи ароматизированные. Полынь аптечная, в пакетике. Ты вообще понимаешь, что произнесла?

— Нет.

Он наклонил голову. Совсем чуть-чуть, может, на пять градусов — и этот жест, такой ничтожный, такой просто механический, прошёлся по позвоночнику Инны, как ноготь по стеклу. Приятно-неприятно, невыносимо-приятно одновременно.

— Контракт, — сказал он. — Ты прочитала контракт. Условия, обязательства, сроки. Всё как у вас, у людей. Бюрократия везде, даже там, внизу.

— Я не подписывала никакой контракт.

— Кровь. — Он кивнул на высохшую каплю. — Это подпись. Надо было читать внимательнее. Впрочем, кто читает.

Инна встала. Ноги держали, и это было неправильно. Она стоит в двух метрах от того, что не должно существовать, но чувствует не испуг — а что-то другое. Любопытство. И ещё что-то горячее, неуместное, почти постыдное.

— Что в контракте?

— Тринадцать ночей. — Он поднял руку, пальцы его длинные, совсем не человеческие; она заметила это только сейчас, и, заметив, сразу забыла, потому что он улыбнулся, и улыбка была намного хуже пальцев. — Я здесь тринадцать ночей. Потом — ты решаешь.

— Что решаю?

— Остаюсь или ухожу.

Тишина. Не квартирная, с холодильником и соседями — а другая. Первобытная. Та, которая была до всяких звуков.

— А если я прямо сейчас хочу, чтобы ты ушёл?

Он шагнул. Из круга — просто так, легко, как будто мел ничего не значил. (Наверное, не значил. Никогда не значил, вероятно.) Инна не отступила. Хотела — нет, хотела отступить, но не отступила.

— Хочешь?

Он стоял слишком близко. Пахло дождём и горьким. Не серой, не дымом — горькие травы, которые растут вдоль забытых дорог. Она заметила, что зрачков у него нет — только радужка, тёмно-карая, почти чёрная, сплошь. И когда заметила — почувствовала, как от живота поднимается тепло, медленно, неотвратимо, как лихорадка поднимается ночью.

— Нет, — сказала она. И сама не поняла, на какой вопрос ответила.

Он протянул руку. Не к ней — мимо, к полке, где остывший чай в чашке. Взял, сделал глоток; посмотрел с таким видом, что Инна подумала бы — разочарование, если бы он был человеком.

— Чай без сахара, — сказал он. — Серьёзно?

Инна фыркнула. Просто так, некстати, нелепо — и вот эта нелепость, эта чушь вдруг что-то сломала между ними. Какой-то невидимый барьер рассыпался, как пепел.

— Сахар в шкафу, — ответила она.

Он нашёл сахар. Положил три ложки; размешал пальцем — длинным, странным пальцем — и Инна смотрела и думала: я ненормальная. Совершенно. Или сплю. Или сошла с ума, да.

Но чай был настоящий. И квартира. И мел на паркете.

— Тринадцать ночей, — повторила она. — А днём что?

— Днём меня нет. Не прячусь, не сплю — просто не существую. Растворяюсь, как... — Он помедлил. — Как сахар в чае. Только в обратную сторону.

— Это бессмыслица.

— Всё бессмыслица.

Он поставил чашку. Повернулся. В багровом свете умирающих свечей его лицо выглядело иначе — мягче, похоже на человеческое; или, может, Инна просто привыкала. Люди ко всему привыкают, она читала об этом где-то, но сейчас не помнит где, потому что думать рядом с ним невозможно. Мысли наползают, склеиваются, становятся бесполезными.

— Первая ночь, — сказал он. — Обычно самая скучная. Вопросы, недоверие, попытка изгнать. Ты пропустила третий пункт.

— Я не пытаюсь тебя изгнать.

— Я заметил.

Он смотрел. Без зрачков, без дна, без того, за что можно зацепиться взглядом — и вот тогда она поняла: так тонут. Не в воде. В чужих глазах, в присутствии, в запахе трав и дождя. Тонут и не зовут помощь, потому что на дне — тоже можно дышать. Наверное. Она не проверяла.

Свечи кончились.

Темнота. Мягкая на этот раз, домашняя — и в этой темноте его рука нашла её руку. Тёплые пальцы. Длинные. Неправильные.

— Тринадцать ночей, — прошептала Инна. — А потом?

— Потом ты узнаешь.

— Что узнаю?

— Хочешь ли ты, чтобы я остался.

Она сжала его пальцы. Крепко, до побелевших костяшек; и внутри, там, где должен быть страх, вместо него — другое. Голодное. Тёмное. Похоже на то багровое пламя. Горящее.

Мел на паркете стёрся — она наступила на линию, когда подошла к нему; и круг, кривой, неумелый, перестал быть кругом. Стал просто белой пылью на досках.

Дождь. За окном он начался как-то сразу, без предупреждения. Петербург, март — чего ещё ждать. Капли стучали по подоконнику, и этот звук был единственным нормальным в комнате, где пахло полынью, ванилью, мокрой землёй.

— Я даже не знаю твоего имени, — сказала Инна.

— Имени у меня нет. Были — но я их отдал. Все. Давно.

— Кому?

— Тем, кто хотел остаться.

Пауза. Дождь. Его дыхание, которого не должно быть.

— Тогда я дам тебе имя, — сказала она. — Потом. Когда пойму.

Он наклонился. Близко — так, что она видела прожилки в радужках, тёмно-золотые, как трещины в старой иконе. Губы рядом, почти касаются; и запах — дождь, полынь, что-то, чему нет названия.

— Осторожно, — шепнул он. — Имя — это привязка. Дашь мне имя — и я стану реальнее.

— Реальнее чем что?

— Чем ты готова.

Он отстранился. Резко, как обожжёшься; и Инна ощутила отсутствие физически — холод, там, где было тепло. Пустоту.

Двенадцать ночей.

Остаток.

Она подобрала мел. Повертела в пальцах. Белая крошка осыпалась. Завтра вечером начерчу ровнее, подумала она.

Потом подумала: зачем.

Он стоял у окна, спиной, и дождь рисовал на его силуэте линии — такие же кривые, как её круг, как этот вечер, как всё, что будет следующие двенадцать ночей.

Инна улыбнулась.

Впервые за две недели — настоящей улыбкой.