Лента контента

Пятьсот рублей. ГП-5, почти новый, пишет Гена. Кирилл листал «Авито» вот так, без дела, как люди листают перед сном — мозг требует развлечения, а тело уже начинает клониться вниз. Искал портативную колонку, наткнулся на противогаз. Ну ладно, почему нет.

Объявление — голое; одна фотография маски на белом фоне, хобот фильтра, резина цвета болотной тины (или болото цвета этой резины, неважно). Описание; три слова. Аккаунт без аватарки, 2019 год, ноль отзывов. Имя — Гена.

Кирилл написал: «Добрый день, ещё продаёте?»

Ответ пришёл четыре секунды спустя. Ночь. Час двадцать семь. Экран вспыхнул, и там было:

«Да.»

Ни здравствуйте, ни смайлика, ни вежливого вопроса в ответ. Просто один слог и точка. Кирилл почему-то улыбнулся.

Договорились на субботу, у выхода из «Щёлковской». Кирилл сам себе подумал: для страйкбола подойдёт, ребята оценят; или на стену повесить; или вообще — какая разница, пятьсот рублей, это ж два латте и никаких больше раздумий.

***

Гена вышел из толпы мужчиной примерно шестидесяти лет; может быть, пятидесяти пяти; может быть, семидесяти — лицо у него было такого типа, которое не стареет, а как бы съёживается, становится жилистым. Серая куртка; серые брюки; глаза цвета замёрзшего озера. Руки крупные, с короткими ногтями, чистые, но какие-то отсыревшие — прямо как газета, которую оставили в подъезде на целую неделю.

Он не поздоровался.

Протянул пакет «Дикси» — помятый, с рыжим пятном на дне, может ржавчина, может морковный сок — и стоял. Молчал. Ждал, что ли.

Кирилл полез в карман за телефоном; надо деньги отправить. Поднял глаза, чтобы спросить номер счёта.

Но Гена уже уходил. Спина; куртка; затылок с ежиком; не обернулся ни разу. Просто шёл ровно, как маятник, через десять секунд уже не виден в толпе у турникетов.

Кирилл стоял; потом пожал плечами. Пятьсот рублей — не те деньги, за которыми люди бегут по метро за незнакомцами. Заглянул в пакет.

Маска лежала мордой вверх. Стёкла круглые; резина пахла сильно, густо, как подвал, как гараж, что не проветривали с девяноста первого года. Кирилл потрогал фильтр. Холодный.

На левом стекле; изнутри; капли.

Конденсат.

Вот; перепад температур; в пакете лежала, Гена нёс в рукахи, снаружи плюс два, потом руки тёплые — маска остыла, вот и запотела. Всё логично. Физика; восьмой класс. Кирилл сунул пакет в рюкзак и прошёл к турникету.

В наушниках Molchat Doma играл; «Судно»; он не выбирал, алгоритм подкинул, палец на play и забыл. Борис Рыжий; синтезатор; голос, как из подземелья.

«И когда ты допьёшь...»

Эскалатор ехал вниз.

***

Дома вытащил маску на кухонный стол и начал её изучать, как в музее. Резина была мягче, чем он ожидал; не потрескавшаяся, не превратившаяся в резину; действительно, почти новая, можно было бы сказать. На затылочных ремнях — бирка, выцветшая, но читаемая: 1983 год. Сорок три года назад. И — почти новая. Интересно.

Он покрутил маску в руках. Понюхал; подвальный дух, теперь уже слабее. Протёр стёкла салфеткой. Конденсата не было.

Вот. Физика.

Примерил.

Резина обхватила лицо плотно, с лёгким присасыванием; стёкла плотно; скулы и подбородок в тисках. Дышать стало медленнее; воздух идёт через фильтр с влажным, едва слышным хрипом. Звуки комнаты стали далёкими и неясными; холодильник гудит где-то за стеной, за двумя стенами, за целым домом. Кирилл постоял минуту, посмотрел на своё отражение в чёрном экране телевизора: голова насекомого; два мёртвых круглых глаза; хобот вниз.

Жутковато.

Ребятам понравится.

Снял маску; в ванную умыться; лицо чесалось от резины. Включил кран. Поднял голову.

Зеркало.

На зеркале — след дыхания; овальное, мутное пятно, медленно исчезающее по краям; такое, какое остаётся, когда дышишь на стекло близко и тепло.

Кирилл только что вошёл в ванную. Он был в маске — на кухне — ровно минуту назад. Дышать на зеркало не дышал.

Пятно сжималось. Тает медленно. Секунда, две, три — и вот чистое стекло, и в нём его лицо, бледное, с красными полосами от резины на щеках.

Пар из крана. Горячая вода. Логично.

Но кран он не включал на горячую. Холодная была.

Кирилл выключил воду; вытер лицо полотенцем и вышел. Закрыл дверь ванной — зачем-то, он никогда не закрывал, но на этот раз закрыл.

***

В три часа ночи песня включилась сама.

Нет — не сама. Локоть нажал на экран, он спал с телефоном на подушке. Но проснулся не от музыки. Проснулся от дыхания.

Тихого. Ритмичного. С влажным хрипом — через фильтр.

Из кухни.

Кирилл лежит и слушает. На подушке телефон; Molchat Doma играет; синтезатор плывёт как дым, как что-то, что медленно растворяется в воздухе. А под музыкой, совсем рядом, под дыханием Бориса — вдох, выдох, вдох, выдох. Мерно. Спокойно. Как будто на кухне кто-то сидит за столом и просто дышит через противогаз, не торопясь, ожидая.

Он пролежал минут пять. Или двадцать. Телефон показывал 3:14, потом 3:17, потом он перестал смотреть, потому что каждый раз, когда поворачивал голову к экрану, боковым зрением, краем, ему казалось, что в дверном проёме спальни стоит что-то.

Не кто-то.

Что-то.

Круглые стёкла. Хобот. Всё как надо.

Он не повернулся проверить. Просто лежал; смотрел в потолок; слушал дыхание и песню, которые совпадали по ритму — вдох на сильную долю, выдох на слабую, словно мелодию сочинили под это дыхание, или дыхание приноровилось к мелодии.

«И когда ты допьёшь, и когда ты допьёшь...»

В 3:41 дыхание оборвалось.

Просто — на полувдохе — оборвалось. Тишина. Холодильник загудел громко, как трактор; Кирилл вздрогнул и понял, что до этого весь дом молчал, полностью молчал.

Он досчитал до ста. До двухсот. Встал.

Прошёл на кухню; включил свет.

Маска лежала на столе. На том же месте. Мордой вверх. Стёкла чистые, сухие.

Нет. Не совсем чистые.

На левом стекле; изнутри; конденсат. Мелкие капли. Свежие. Они медленно стекали вниз, собираясь в тонкую дорожку, как слёзы, как будто маска плачет. Маска лежала на столе, и внутри неё кто-то только что дышал. Или дышит прямо сейчас.

Кирилл взял маску и поднёс к уху; зачем — не знает.

Тихо.

Совсем тихо. На грани слышимости, на грани того, что может быть просто шумом крови в собственных ушах — выдох. Один. Долгий. Тёплый воздух коснулся его пальцев.

Маска упала на стол. Кирилл отошёл, сел на пол; ноги просто взяли и сели, без его участия. Посидел так.

Потом встал; взял пакет «Дикси», положил маску внутрь, завязал ручки двойным узлом, вынес на лестничную площадку и поставил у мусоропровода. Вернулся домой; закрыл дверь; повернул замок дважды.

***

Утром пакета не было.

Кирилл подумал: соседи; может, уборщица; может, дворник. Люди берут — бесплатное, ничейное, в мятом пакете.

Выдохнул. Пошёл на работу.

Вечером вернулся; разулся; на кухню.

На столе маска ГП-5. Стёкла влажные изнутри. Рядом пакет «Дикси», аккуратно расправленный.

Телефон завибрировал.

«Авито». Сообщение от Гены.

Кирилл открыл.

«Возврату не подлежит.»

Точка.

Он стоял на кухне; свет горел; за окном обычный двор, машины, кто-то выгуливал собаку. Из телефона — Molchat Doma; он не включал; плейлист запустился сам; почти уверен; ну или локоть опять нажал.

Маска лежала и смотрела.

Внутри стёкол конденсат сгустился; капли стали крупнее; они текли не вниз, а вверх, к переносице, собираясь в точку; маска всасывает воздух; в ней, не снаружи, а внутри, по ту сторону стекла, в том пространстве, которого физически нет между резиной и лицом, кто-то делает медленный, очень медленный вдох.

Кирилл не стал подносить маску к уху.

Вместо этого он сделал кое-что похуже.

Он надел её.

Резина обхватила лицо; плотно; привычно; как в первый раз; стёкла запотели; на секунду ничего не видно; потом конденсат осел и он увидел кухню: стол, чайник, окно.

И отражение в окне.

Двое.

Он в маске.

И кто-то за его спиной; тоже в маске; стоит очень близко; почти касаясь затылка.

Кирилл рванул резину с лица.

Обернулся.

Никого.

Кухня; свет; чайник; тишина; одно отражение — его, без маски, красные полосы на щеках.

Маска лежала на полу. Стёкла чистые. Сухие. Как будто ничего не было.

Но в ванной — он слышал это; совершенно точно слышал — кто-то выдохнул на зеркало.

Жека вырулил на Промышленную в четверть второго. Зуб дёрнул. Нижний, справа, всё тот же. И не болью даже — это было бы как-то логичнее, понятнее, — а жужжанием. Как будто в десне поселилось что-то живое, маленькое, злое, и методично грызёт корень, день за днём, выходной не признавая.

Он сплюнул. Железо и кислое. Привкус, от которого морщится.

Третья смена за неделю. Может, четвёртая. Жека сбился со счёта где-то в понедельник. После объявления про H2N2 мусор вывозили только ночью — днём комендантский час, хотя, конечно, не совсем час, но выйди без респиратора и узнаешь разницу: патруль, штраф, или если совсем повезёт, двое суток в изоляторе. Куриный грипп, штамм новый, ничем не лечится. Вообще ничем. Ни антивиралы, ни антибиотики (от вирусов они всё равно не работают, но бабки их в аптеках скупали пачками), ни травки, ни... ну, это отдельный разговор. На Сортировочной два мужика убили деда за респиратор — нормальный, военный, с фильтрами. Деду семьдесят два было. Выдали ему респиратор на работе. В семьдесят два — какая может быть работа, Жека и не знал, и знать не хотел.

Город. Пустой. Не так, как обычный ночной город, — по-другому. Как аквариум, если бы из него воду слили, только рыбы ещё не в курсе.

Противогаз давил на переносицу. ГП-5, дедов ещё, из гаража Жеки. Резина давно рассохлась, пахла как старая резина — сладковато, давяще. Четвёртый час в этом аппарате, и внутри маски собирается влага, тёплая, мерзкая, и под ней зуб ноет, ноет подло, потому что почесать его, потрогать, даже рот нормально открыть не выходит.

На приборке КамАЗа — одна магнитола, что ещё работала, и три мёртвые кнопки. Жека ткнул. Помехи. Треск. Потом голос, чистый, как из-за спины, не из динамика:

«Ходит дурачок по небу, ищет дурачок глупее себя...»

Летов. Жека попытался хмыкнуть — противогаз превратил это в мычание.

Первый контейнер на Промышленной был перевёрнут. Мусор по асфальту: пакеты, банки, что-то бурое и мокрое, апельсиновые корки. Много. Жека их увидел — и в носу зачесалось, сразу же, даже через фильтр, что, ясное дело, невозможно. Аллергия не проходит через угольный фильтр. Но объясни это своему носу.

Аллергия на цитрусовые у Жеки с детства. Не та мода, когда раз чихнёшь и забыл. Настоящая. Злая. Горло отекает, пятна по коже, глаза слезятся так, что ничего не видишь. В школе его однажды увезли на скорой из-за мандаринки в новогоднем подарке.

Полинка дома. Четыре года. С бабушкой — Жекиной матерью, которая в иконы верит, а в птичий грипп — нет.

«Это наказание, Женя. За грехи. Молиться надо.»

Иконы развешаны по квартире: над дверью, над кроваткой Полины, над холодильником. Над холодильником — вот это бесило Жеку. Каждый раз, когда доставал кефир, смотрел в глаза Николаю Угоднику, и ему казалось, что святой не одобряет выбор кисломолочных продуктов.

Соседке с пятого — Таисии Марковне — иконы не помогли. Молилась каждый день. Громко. Слышно было через стену. Потом перестал слышать. Потом приехала машина — не скорая, грузовая. Это было во вторник.

Стоп. Контейнер.

Жека вышел, подошёл, поднял. КамАЗ загудел, пресс сработал.

И вот. Собака.

Сидела у стены — метрах в пяти. Дворняга. Средняя, рыжеватая, ухо драное. Обычная. Только... она улыбалась.

Не скалилась. Именно улыбалась. Морда — у собак ведь морда — растянута, зубы видны, но не рычание, не угроза, а иначе. Уголки пасти вверх. Как у человека. Как на детском рисунке: солнце, домик, собачка с улыбкой дугой.

Только это было не на рисунке.

Жека смотрел. На секунду зуб забыл про себя.

Собака молчала. Хвостом не виляла. Сидела и улыбалась.

— Пшла, — сказал Жека. Противогаз превратил в «пффла».

Она не двинулась.

Он залез в кабину, поехал. В зеркало — собака на месте. Или показалось. Зеркало грязное.

Второй контейнер. Третий. На четвёртом — ещё одна. Чёрная, крупнее. Тоже... улыбалась. Стояла посреди тротуара, смотрела на мусоровоз. Выражение — ну, радость. Собачья. Тихая. Неподвижная радость. Если бывает неподвижная радость. Если это была радость.

Пятый контейнер. Их три.

Летов по второму кругу. Или третьему. Жека не переключал — да и некуда.

«Ищет дурачок глупее себя...»

Телефон в кармане. Мать.

— Женя. Полина кашляет.

Зуб дёрнул так, что Жека язык прикусил.

— Как?

— Сухо. Температура. Тридцать восемь и два.

Тридцать восемь и два — это ещё ничего. Может быть что угодно: простуда, зубы молочные, сквозняк. Не обязательно H2N2. Совершенно не обязательно.

— Мокрое полотенце на лоб. Приду через три часа.

— Женя, я «Богородицу» читаю над ней. Помогает.

Не помогает, мам. Таисии Марковне не помогло. Мужикам на Сортировочной не помогло — они, правда, не молились, они убивали за респиратор. Но какая разница, если конец один и тот же.

Жека положил трубку. Руки в жёлтых резиновых перчатках дрожали на руле.

Шестой контейнер. Во дворе-колодце. Жека заехал задом, фары на стену, мусорку, качели — пустые, неподвижные, только одна чуть, чуть покачивается; хотя откуда ей качаться, ветра нет. И собак.

Семь.

Семь собак полукругом у контейнера. Разные: большие, мелкие, одна похожа на таксу, но длиннее — такие вообще бывают? Все морды вверх, зубы видны, уголки пастей загнуты.

Улыбаются.

Молчат.

Жека остался в кабине. Смотрел через лобовое. Пресс гудит на холостых — единственный звук во дворе. Собаки не двигаются. Моргают? — нет, конечно, моргают. Он просто не заметил.

Зуб пульсирует. В такт чему-то. Песня давно закончилась, из динамика шипение. Или не шипение. Зуб пульсирует в такт чему-то другому.

Жека включил заднюю, выехал. В зеркале — они повернули головы. Все семь. Синхронно. Улыбаются по-прежнему.

Обратно по Промышленной. Мимо уже обслуженных контейнеров. Он насчитал ещё одиннадцать. Собак. Они стояли, сидели, лежали вдоль дороги, неподвижные, улыбающиеся. Ни одна не лаяла. За всю ночь — ни одна.

Когда свернул на Лермонтова, радио ожило. Летов. Тот же трек. Только медленнее. Или показалось. Голос тянет слова:

«Хо-о-одит... дура-а-ачок... по не-е-ебу...»

Зуб больше не болел.

Это было хуже.

Жека набрал мать. Гудки. Один. Два. Пять. Восемь. На двенадцатом щелчок.

— Мам?

Тишина. И фоном, далеко, тонко — кашель. Не матери. Детский. Полинкин. Только странный. Хриплый, с присвистом. Как будто воздух через что-то проходит, через что-то, что ему не место.

— Полина?!

В этой тишине, за кашлем, за шумом связи, он услышал. Или решил, что услышал. Смех. Тихий, тонкий, на самой грани. Полинкин смех. Только странный. Ровный, без вдоха, как записанный, как пущенный на повторе.

Жека нажал на газ. КамАЗ — старый, тяжёлый, полный — рванул. Контейнер в кузове загрохотал. По Лермонтова, на Свободы, через мост.

На мосту собака. Одна. Большая, серая, без породы. Посреди дороги. Смотрит на мусоровоз.

Улыбается.

Жека не затормозил.

Она отошла медленно, не сводя глаз.

Он влетел во двор на Мичурина, 14, бросил КамАЗ у подъезда — плевать на всё — дверь подъезда, лестница, второй, третий этаж. Лифт не работал с четверга. Ключи. Руки трясутся. Замок. Дверь.

Квартира. Темнота.

Мать на кухне при свече — электричество мигает. Перед ней икона. Николай Угодник. Не над холодильником теперь, а в руках. Мать раскачивается, шепчет. Жека видит — губы движутся быстро, механически, как у куклы, что заведена.

— Мам. Где Полина?

Мать подняла голову.

Она улыбалась.

Не так, как раньше — устало, виновато, по-матерински. Широко. Зубы видны. Уголки губ вверх. Глаза неподвижные, мокрые, смотрят мимо. Или сквозь.

Из детской доносился кашель. Сухой, надрывистый. И вот — сквозь кашель, не скотопромышленно, но всё-таки поёт голос:

«Хо-дит... ду-ра-чок... по не-бу...»

Стоп. Это Полинка.

Четыре года, мать её. Жека знал каждую песню, которую пела его дочь, каждый стишок, каждую считалку. Эту — точно не знал. И она не могла её знать. Не откуда, не откуда взяться.

Ног не слышал, когда сам пошёл к дверям.

Она приоткрыта. Щель-щель, метров десять, может, пятнадцать. Из щели — холод. И запах какой-то кислый, неправильный для детской комнаты. Апельсин? Апельсины. Но ещё что-то. Влажное.

На полу, прямо у порога, икона. Богородица. Та самая, что висела над кроватью. Расколота. Пополам. Как раз через лицо — через оба глаза, что ли, или это совпадение.

Рядом. Противогаз.

Детский. Она носила его, когда отец купил на всякий случай, помнит. Но теперь — не носит. Потому что разорван. Не просто дыра, а вот здесь, с внутренней стороны, резина вывалена, растёрта. Как будто кто-то или что-то разодрало её изнутри, сильно, с размахом.

Жека толкнул.

Двигалась дверь тяжело.

Темно. Тихо. Запах — апельсины, и ещё что-то, звериное, мокрое, и Жека не понимал, откуда это могло взяться в комнате, где его четырёхлетняя дочь спит, смотрит мультики, рисует.

На кровати. Сидит. Полина.

Одеяло сброшено в угол. Ночник не светит.

Она повернула голову.

Медленно.

И улыбается. Уголки губ вверх. Зубы молочные, мелкие, все видны — раз, два, три, четыре, пять. Открытые глаза. Круглые. Не мигают.

Это была не улыбка, которая бывает у живых детей.

Зуб. Который болел, у Жеки болел минут пятнадцать, или час, или сутки — время странное стало, не помнит. Болел, дёрнул, глубоко, у самого корня. И вот — перестал. Совсем. Ни звука, ни боли, как будто его и не было, разом исчез.

В дверях стоит Жека. За спиной мать, и она раскачивается, раскачивается, и улыбается, улыбается; впереди — дочь с этой улыбкой; и за окном (не видит, но знает, ощущает тем местом, где пульсировала боль, — знает) сидят. Молча. Собаки вокруг КамАЗа. Брошенного. Давно.

И улыбаются они тоже.

Его собственные губы — начинают. Медленно. Помимо воли. Как будто нитки какие-то невидимые, и кто-то тянет, тянет их вверх. И Жека чувствует это, как смотрит со стороны на своё лицо, на то, как оно меняется, распахивается в улыбку.