Лента контента

Артём заступил на смену в двадцать три сорок.

Станция работала нормально. «Кедр-7» — автоматический сейсмопост на восточном склоне Северного Урала, давно уже автоматический, никому не нужный. Четыреста двадцать километров до Ивделя, восьмисот с лишним до Екатеринбурга; какая разница. Тайга. Зимняя ночь. Минус тридцать один за бортом, если верить термометру у входа — Артём ему не верил, холоднее ощущалось, намного холоднее.

Бушлат на крючок. Коридор с вздутым линолеумом у порога — вот об этот край он ногой цеплял каждый раз и каждый раз забывал пожаловаться. Пульт. Двенадцать мониторов, зелёные кривые ровные, сонные. Микросейсмика в пределах фона, подземные воды в норме, никакие аномалии.

Рутина.

Чайник вскипел быстро. На этой высоте — семьсот метров — вода кипит раньше, Артём знал формулу. Заварил чёрный пакетик без сахара. Жена положила в рюкзак бутерброды с колбасой и записку: «не засни!!!» с тремя восклицательными, будто три помогают больше, чем одно. Он усмехнулся, сунул записку в карман.

Час. Полтора. Тишина здесь — гул трансформатора в подвале, низкий, гудит в груди, к этому звуку привыкаешь за три смены и потом не замечаешь. Артём замечал. Каждый раз. Может быть, потому что ночью всё звучит иначе — громче, ближе, будто стены тоньше стали.

В час ноль одну все мониторы вспыхнули красным.

Не пожарная сирена, не разгерметизация. Протокол на экране: «ВОСХОД». Артём видел его один раз — инструктаж, три года назад. Инструктор пролистал страницу, сказал «это вам не понадобится» и перейти к правилам эвакуации при пожаре. Артём тогда подумал: зачем показывать то, что не понадобится? Теперь экраны горели.

ПРОТОКОЛ «ВОСХОД» АКТИВИРОВАН
СТАТУС: ВЫСШИЙ УРОВЕНЬ ГОТОВНОСТИ
ИСТОЧНИК: ГЛУБИННЫЙ ОБЪЕКТ, НЕИДЕНТИФИЦИРОВАН
ГЛУБИНА: 12 411 М
ВЕКТОР: ПОДЪЁМ
СКОРОСТЬ: 3,2 М/МИН
РАСЧ. ВРЕМЯ ВЫХОДА НА ПОВЕРХНОСТЬ: 64 Ч 42 МИН

Прочитал дважды. В третий раз медленно, водя пальцем по строкам, как первоклассник. Двенадцать четыреста одиннадцать метров. Глубже Кольской скважины, на сто пятьдесят метров глубже самой глубокой скважины в истории, если он правильно помнил. А помнил — геофизик же, не кочегар.

Подъём.

К рации потянулся, щёлкнул — белый шум. Каналы: шум, шум, шум. Эфир мёртвый, разом вырубили все ретрансляторы на каком-то расстоянии? Какое расстояние? Артём не знал. До этого не думал.

Телефон — гудков нет. Спутниковый терминал — «нет соединения». Вышел на крыльцо проверить антенну. Антенна на месте. Небо — чёрная вата, ни просвета. Мороз вцепился в лицо, скулы заныли мгновенно. Воздух — холодный, сухой, хвоя, и ещё что-то. Металлическое. Как если лизнуть батарейку. Не стал додумывать.

Вернулся.

На мониторах: 12 378. За те минуты, что он ходил по крыльцу, объект поднялся на тридцать три метра. Скорость той же, 3,2. Равномерно, без рывков; не как тектоническая плита, не как магма, не как газовый пузырь — те ведут себя иначе, у них свои паттерны, свои подписи. Артём пролистал данные. Чисто. Никакого сейсмического шума. Объект поднимается бесшумно.

Хуже всего было это.

Землетрясение — понятно, физика, уравнения, учебник. Горный удар — тоже. Даже извержение, чёрт с ним. Но что-то, что прёт вверх со скоростью пешехода сквозь двенадцать километров литосферы и не создаёт ни единой вибрации? Такого не было в программе.

Артём встал, сел, встал снова. Остывший чай выпил залпом. Язык — обжёг? Нет, чай был уже холодный. Показалось ему.

Он лез в шкаф с документацией. Папки серые, советские, с грифом «ДСП», жёлтые страницы, пахнут подвалом и чужой квартирой. Протокол «Восход» нашёл не сразу — между правилами по сейсмодатчикам СД-4М и инструкцией по действиям при обнаружении медведя. Кто-то когда-то подшил рядом, и в этом соседстве была абсурдность — медведь и протокол высшей готовности в одной папке.

Двумя страницами машинопись, карандашные пометки на полях.

«Протокол разработан на основании данных скважины СГ-3 (Кольский полуостров, 1979–1984 гг.). При достижении глубины 12 066 м приборы зафиксировали аномалию термического и акустического характера, не соответствующую известным геологическим моделям. Повторные измерения подтвердили наличие объекта неустановленной природы. Характер объекта: предположительно — биологический».

Биологический.

На двенадцать километров в земь, где двести градусов температура, где тысяча атмосфер давит, где камень течёт, как пластилин, если время дать.

Дальше почерк — мелкий, угловатый, торопливый.

«Объект реагирует на бурение. Зафиксировано изменение термоградиента при приближении бура. Объект — или система объектов — способен к направленному перемещению в толще литосферы. Скорость перемещения: от 0,1 до 4,0 м/мин. Механизм неизвестен».

И дальше, рукой, другой почерк, крупнее, небрежнее:

«Если начнёт подниматься — не пытайтесь эвакуировать. Фиксируйте. Это единственное, что от вас требуется».

Артём папку закрыл.

11 987.

Прошло отметку двенадцать километров. Скорость — 3,4. Чуть быстрее. Ускоряется или он первый раз неправильно прочитал? Не записал. Надо было записать. «Фиксируйте».

Значит, протокол не предполагал эвакуации. Не потому что времени нет — шестьдесят часов, можно добраться до Москвы. А потому что... (куда бежать от того, что поднимается отовсюду?)

Артём вдруг заметил, что спокойно об этом думает. Слишком спокойно. Будто часть мозга уже приняла то, что вторая часть произнести боится. Снова вышел на крыльцо. Мороз — тот же, тайга — та же. Но.

Земля гудела.

Не трансформатор. Снизу. Ниже, глубже. Инфразвук — на грани слышимости; не столько звук, сколько давление в ушах, вибрация в груди, в зубах зуд (верхняя левая шестёрка — откуда он знает, какая именно?). Земля гудит под фундаментом, под мёрзлым грунтом, под гранитом, под базальтом, под всеми этими слоями с названиями, которые учил третьего курса и потом забыл.

Тайга молчала. Ветра нет, птиц нет, веток не хрустит. Лес затих, как собака перед грозой. Только не гроза. Что-то хуже.

Вернулся. Ручку взял — обычную, синюю, газпромовский логотип (откуда здесь?). Журнал открыл, написал: «01:47. Глубина: 11 987. Скорость подъёма: 3,4 м/мин. Связь отсутствует. Сейсмическая активность: нулевая. Инфразвуковой фон: присутствует, субъективно усиливается».

Потом дописал: «Мне страшно».

Зачеркнул. Потом вернул — обвёл зачёркнутое и галочку рядом поставил. Пусть будет. Кто-нибудь прочитает — пусть знает.

В два тридцать пять погас свет.

Генератор работал — слышал его за стеной, дизель стучит ровно. Но свет погас. Мониторы — тоже. Секунду, две, пять сидел в абсолютной темноте, в тишине, нарушаемой генератором и тем другим гулом, снизу, который стал отчётливее; или в темноте всё кажется ближе.

Свет вернулся. Мониторы моргнули — раз, другой — и загрузились.

9 044.

Артём проморгался. Девять тысяч сорок четыре. За те секунды, пока не было света, объект преодолел почти три километра. Или датчики сбоили. Или время шло не так. Часы показывают 02:35. Правильно? Не помнит, когда смотрел последний раз.

Скорость подъёма: 47,2 м/мин.

Ускорилось. Сильно.

Расчётное время: 3 ч 11 мин.

Три часа. Потом оно будет здесь. Не в абстрактном «здесь», не теоретическом, а вот тут, под полом, под линолеумом, под фундаментом.

Артём поднялся со стула. Пол шатался под ногами — мелко, часто, как натянутая на басу струна, вибрирует вся энергия. Не от страха (хотя страх был, несомненно, был). Просто ноги не слушались, подгибались, как у кого-то, кто уже три дня не пил ничего, кроме спирта. Чашка прыгала на столе. Ручка, которая лежала рядом, решила скатиться под стол, во тьму. Папки посыпались из шкафа — одна из них, «Медведь на территории», упала сверху, раскрывшись сама по себе, показав страницу с медведем, нарисованным в спешке, неумело, с подписью «Михалыч» рядом.

Надо ехать.

Машина на стоянке. Полный бак бензина. Но.

«Не пытайтесь эвакуировать.»

И если это не только здесь? Кольская скважина — вон где-то, на другом краю страны, за тысячи километров. А датчики загорелись красным именно здесь, на Урале, прямо здесь. Сколько таких скважин палит в этот момент? Сколько мониторов мигают красным?

Артём сел обратно.

«02:37. Глубина: 8 890. Скорость скачет, местами до 50 м/мин. Вибрация. Физически ощутима. Пол дрожит. Связи нет. Продолжаю записывать.»

Буквы прыгали по бумаге. Не потому, что руки трещали — стол же вибрировал под ними. Но эта дрожь, она была не как при землетрясении, когда всё трясётся в разные стороны, рваные толчки. Нет. Это была ритмичная дрожь. Размеренная. Спокойная. Как будто что-то огромное, что-то невообразимо далеко под землёй, ставило ногу, ждало долю секунды, потом ставило снова. Шаг. Пауза. Шаг.

Ровно.

Спокойно.

Как тот, кто знает, что спешить незачем. Знает, что дверь не запёрта. Знает, что бежать — в сущности, некуда.

Мониторы вспыхнули.

6 200.

Артём отложил ручку. Просто сидел и слушал. Гул из-под земли нарастал — нарастал и нарастал — не в громкости, не в децибелах, а в глубине, в объёме; как будто один голос вдруг превращался в десять, в сто, в хор, поднимающийся из подземных толщ, из тех слоёв, где не может быть никакого хора, где кроме расплавленного гранита и давления, которое невозможно описать, — ничего.

Стакан на столе треснул.

Просто так.

Щёлк — и паутина трещин по стеклу.

3 400.

Артём развернул журнал на пустой странице. Писал медленно, вдумчиво:

«Это не геология. Это не тектоника пластин. Это живое. Поднимается. Кто будет это читать — знайте: мы знали. С семьдесят девятого года знали. И ничего не сделали, кроме как протоколы писали.»

Помедлил. Добавил:

«Бутерброды не доел. Лена, прости, пожалуйста.»

Мониторы потухли. Совсем. Генератор смолк — как отключили. Тишина навалилась: чёрная, плотная, уральская зимняя тишина. Только гул из-под земли. Только вибрация. Только ритм: шаг, пауза, шаг — ближе, ближе, ближе, всё ближе.

В полной темноте, в какой-то беспросветной уральской зимней темноте, Артём услышал, как трещит. Не стакан. Скала. Глухо, долго, протяжно, и от этого звука ноет в груди, ноет и ноет. Пол накренился — на градус, может, на два, может, на три — и замёрз в этом положении.

Тишина.

Долгая.

Очень долгая.

Потом — из-под пола, из-под толщи бетона, из-под земли, из-под всего здания — послышался звук. Стук. Артём слушал, и волосы на его руках встали дыбом; не потому что холодно, а потому что узнал. Потому что звук был знакомый. Страшно, до мурашек знакомый. Невозможный, но знакомый.

Стук.

Один, два, три.

Пауза.

Один, два, три.

Кто-то стучит.

Снизу.

И ждёт, что откроют дверь.