Лента контента

Геннадий торговал курами. Рынок у вокзала, прилавок номер семнадцать — или двенадцать, я всегда путаю. Крикливый мужик с обветренным лицом, пятьдесят четыре года, хотя выглядел на все шестьдесят. Руки — как совковые лопаты, красные, потрескавшиеся. Я брал у него несушек два раза. Нормальные были куры. Яйца несли исправно.

Потом Геннадий пропал с рынка.

Ну, пропал и пропал. Мало ли. Запил, уехал, помер — люди исчезают каждый день, и никто не... впрочем, нет. Заметили. Потому что через неделю сорок семь человек лежали с температурой сорок два, и у каждого на шее — сыпь. Красноватая, мелкая. В форме пёрышек.

Телевизор сказал: ситуация под контролем.

Телевизор всегда так говорит. Можно было бы не слушать, но мама слушает, а значит — я тоже, через стенку, потому что у неё громкость на тридцать два и проблемы со слухом, которые она отрицает. H2N2. Куриный грипп — штамм, который, как объяснила женщина в белом халате на Первом канале, «не представляет эпидемиологической угрозы при соблюдении мер предосторожности». Она улыбалась. Зубы белые, ровные, нечеловечески белые. Я подумал: интересно, она сама-то в это верит?

Аптеки опустели за сутки.

Я стоял в очереди за масками — два часа, может больше. Стоял и думал о том, что маски эти — марлевые, тоненькие, как подштанники моего деда — не спасут ни от чего. Но стоял. Все стояли. В очереди люди молчали; не как обычно молчат — в телефоны, — а по-настоящему. Тихо. Только шарканье подошв по мокрому асфальту.

Парень чихнул.

Молодой, лет двадцати, в чёрной куртке. Чихнул — громко, в ладони, — и замер, поняв, что натворил. Тётка впереди него обернулась первой. Потом мужик. Потом ещё трое. Я не видел, кто ударил первым. Слышал только звук — глухой, мясной, как курицу бросили на разделочную доску.

Его увели. Или унесли — я отвернулся.

На стене «Пятёрочки» кто-то написал баллончиком: «УБЕЙ ЗА МАСКУ». Буквы кривые, краска потекла вниз. Красная. Я долго стоял и смотрел на неё. Не потому что шокирован — я работаю в морге, меня мало чем удивишь. Стоял, потому что краска выглядела слишком уж похожей на...

Ладно. Не об этом.

Противогазы на «Авито» — двенадцать тысяч. Неделю назад стоили восемьсот. Мой сосед Лёша купил три штуки, по одному на каждого члена семьи, а потом ходил с ними во дворе, тренировался надевать за тридцать секунд. Его сын — пацан лет семи — носился в противогазе по площадке и орал: «Я Бэйн! Я Бэйн!» Мне хотелось смеяться и выть одновременно.

Но это всё — ерунда. Бытовуха. Паника, дефицит, людская дрянь, выползающая на поверхность; ничего нового, было сто раз, будет ещё двести.

Жуть началась, когда я увидел Геннадия.

Он стоял у своего прилавка. Ночью — в два с чем-то; я возвращался с дежурства, срезал через рынок. Фонарь над входом мигал, как ему и положено; тени прыгали. И Геннадий. Стоит. Руки по швам, голова чуть набок — как куры делают, знаете? Такой наклон, будто присматривается к чему-то одним глазом.

Я его окликнул. Геннадий?

Он повернулся. Медленно, всем корпусом — не как люди поворачиваются, а как... ну, вот так: сначала голова — рывком, — потом тело, с задержкой, будто шея работала отдельно от позвоночника.

Его шея была в перьях.

Не в сыпи. В перьях. Мелких, пуховых, серо-белых, как у тех его кур с прилавка номер семнадцать. Или двенадцать. Они росли из кожи — не приклеенные, не бутафорские. Настоящие. Я видел, как они шевелились от ветра.

Геннадий открыл рот. Оттуда вышел звук — не слово. Что-то среднее между хрипом и кудахтаньем. Тихое, горловое. Ко-ко-ко. Только ниже, утробнее, как если бы кудахтала не курица, а что-то размером с человека.

Я ушёл. Нет — побежал. Стыдно, да. Пятьдесят шесть лет, работник морга, видел всякое, а побежал как мальчишка, и задыхался, и ключи от подъезда нашёл не с первого раза.

Дома включил радио — зачем-то. Крутил волну, попал на какую-то станцию. Летов. «Всё идёт по плану». Хриплый голос, расстроенная гитара, и этот припев — «всё идёт по плану, всё идёт по плану» — звучал не как песня. Как диагноз. Или эпитафия. Я не стал переключать.

Утром вышел за хлебом. У аптеки на Вознесенской — очередь, как вчера, как позавчера, как теперь всегда. Женщина в конце очереди кормила ребёнка — девочку лет пяти — апельсином. Девочка жевала, сок тёк по подбородку, и щёки у неё были красные, раздутые, в мелких пупырышках.

— Аллергия, — сказала женщина, перехватив мой взгляд. — Но витамин С помогает. Мама сказала.

Не помогает. Я хотел сказать это вслух, но не сказал. Зачем? Что бы это изменило?

Пошёл домой. По дороге — мимо «Пятёрочки» с граффити, мимо детской площадки, где вчера бегал маленький Бэйн, — я услышал это снова.

Кудахтанье.

Не с рынка. Отовсюду. Тихое, ровное, многоголосое — из-за закрытых окон, из подъездов, из подвальных продухов. Весь город кудахтал. Негромко, будто про себя, будто люди за стенами делали это машинально — как дышали.

Я дошёл до дома, поднялся на третий. На лестничной площадке у соседской двери — миска. Обычная алюминиевая, как для собаки. В ней — пшено. Рассыпанное, сухое, жёлтое. У Лёши нет собаки. У Лёши нет птиц. Зачем пшено?

Я не стал стучать.

Зашёл к себе, запер дверь. Сел на кухне. Кофе остыл, но я его допил — горький, мерзкий, вчерашний из турки. Впрочем, он и горячим был дрянной. За стеной мама смотрела новости на тридцать второй громкости. Женщина в белом халате говорила: «Ситуация стабильная, оснований для паники нет». Тем же голосом. Тем же нечеловечески-белозубым ртом.

Я поднял руку — почесать шею. Зудело с утра, мелко, раздражающе, как комариный укус, только не в одном месте, а полосой — от уха до ключицы.

Под пальцами было что-то мягкое.

Мелкое.

Пуховое.

Я не стал смотреть.

Радио на кухне включилось само — или мне показалось, — и Летов пел: «А мне опять в метро сесть и ехать на завод. Всё идёт по плану». Я не выключил. Может, не смог. А может — не хотел; в хрипе этого голоса было что-то правильное, что-то, что подходило ко всему этому лучше, чем белозубая женщина с Первого канала.

За окном, во дворе, стоял Лёшин сын. Без противогаза. Голова набок — вправо, градусов на тридцать. Руки прижаты к бокам, локти чуть отведены назад. Как крылья. Маленькие, бесполезные, детские крылья.

Он смотрел на моё окно.

Одним глазом.

Третий этаж; далеко; но я разглядел его шею. Серо-белый пух. Как у Геннадия. Как у тех кур с прилавка.

Минут пять я так стоял. Или десять. Или три — кто считал. Потом закрыл штору.

В горле першило. Захотелось откашляться — сухо, коротко. Я откашлялся, и звук, который вышел, был не совсем кашлем.

Ко.

Просто «ко».

Один раз.

Пока — один.

Стоматолог Женя Рахматуллин из Копейска заметил это первым — у пациентки Гульназ Ахметовой, пятьдесят три года, продавщица, за коренными зубами верхней челюсти лезли новые. Белые, ровные, как у ребёнка. Рентген он сделал трижды. Потом позвонил коллеге в областную. Коллега сказал: «Женя, у меня таких семь за неделю». Через три дня к Рахматуллину приехали люди без бейджиков. Бумага — подписка о неразглашении. Четырнадцать страниц. Он подписал на второй, не читая остальные. Руки не тряслись — врач всё-таки.

Но ручку после выбросил.

***

Денис узнал обо всём этом позже, когда уже сидел на заднем сиденье чёрного BMW X5 с наглухо тонированными стёклами и слушал, как из динамиков хрипит Каста — «Вокруг шум». Водитель — Артур, бывший вышибала из «Мегаполиса», — вёл одной рукой, второй листал что-то в телефоне. На шее у него был наколот оскаленный череп; Артур набил его в двенадцатом, за год до метеорита, и теперь, по его собственным словам, «это уже не тату, а пророчество».

Метеорит. Февраль тринадцатого. Все помнят вспышку, выбитые окна, видео на ютубе с матюгами. Денис тогда учился в девятом классе, стоял у окна в школе номер сорок восемь — увидел полосу, потом бахнуло, стекло прилетело в стену за спиной. Учительница завизжала. Пацаны ржали. Обычное дело для Челябинска, если подумать; город, в котором даже космос прилетает с подзатыльником.

Десять лет прошло.

Потом начались зубы.

***

Первые случаи — Копейск, рабочий район у шахт. Оттуда до места падения метеорита километров двадцать, может, тридцать. Может, пятнадцать — Денис не мерил, а интернет уже не работал нормально, ловил через раз, и то если встать на крышу гаража и держать телефон над головой, как идиот.

Люди росли новые зубы. Второй ряд, прямо за первым — аккуратные, мелкие, очень белые. Стоматологи сначала офигели (Рахматуллин, говорят, курить бросил и начал заново в тот же день), потом подписали бумаги, потом замолчали. Официально — ничего. В новостях — тишина. В телеграм-каналах — фотки вперемешку с мемами, и поди разбери, что реально, а что нейросеть.

Денис разобрал, когда увидел соседку.

Тётя Лида, шестьдесят один год, пенсионерка, кошатница, божий одуванчик. Она вышла во двор в минус двадцать три — босиком. В ночнушке. Встала под фонарём и улыбнулась. Рот раскрылся шире, чем Денис считал анатомически возможным, и там — два ряда. Белые, влажные, поблёскивающие под жёлтым светом. Шестьдесят четыре зуба. Тётя Лида стояла на снегу, и снег под её босыми ногами не таял; Денис почему-то запомнил именно это — не зубы, не улыбку, а то, что снег оставался снегом.

Она стояла так минут двадцать. Или час. Денис смотрел из-за занавески и считал собственный пульс — сто сорок в минуту, сто сорок два, потом сбился.

Потом тётя Лида повернула голову и посмотрела прямо на его окно.

Занавеска была задёрнута.

***

Артур подобрал его у «Пятёрочки» на Сулимова. Денис стоял с рюкзаком и монтировкой, чувствуя себя персонажем дурного кино; впрочем, монтировку он так ни разу и не достал. Чёрный X5 подъехал, окно опустилось на два пальца, и хриплый голос спросил:

— Сколько зубов?

— Тридцать два, — ответил Денис. — Один мудрости удалили в прошлом году.

— Тридцать один — вообще красавчик. Садись.

В машине уже были трое. Женщина лет сорока — Наталья, бухгалтер, трясущиеся руки, сумка прижата к груди, как ребёнок. Парень — Лёха, лет двадцать пять, в камуфляже, молчаливый, пах бензином и страхом. И девочка. Лет двенадцать. Сидела у окна, смотрела на улицу, ничего не говорила. Артур назвал её Кнопка и больше не объяснял.

Они ехали по Свердловскому проспекту, и Каста играла на повторе — «Вокруг шум, вокруг шум» — и Денис подумал, что это, наверное, единственная песня на флешке, или Артур просто не хотел переключать, или ему было плевать, или песня была вместо молитвы. Один из вариантов. Все хреновые.

За окном шёл снег. И по тротуарам шли люди.

Босиком.

Денис насчитал четырнадцать штук до поворота на Героев Танкограда. Четырнадцать человек — в ночнушках, в трусах, в халатах, один мужик в костюме-тройке (причём дорогом, Денис заметил запонки, блеснули под фонарём). Все босые. Все улыбались. Все стояли и смотрели на машину, поворачивая головы синхронно, как подсолнухи за солнцем, только солнца не было — ночь, минус двадцать, луна спрятана за тучами. И зубы. Два ряда. Белые.

— Не смотри, — сказал Артур. — Кнопка, отвернись.

Кнопка не отвернулась.

— Они не кусают, — сказал Лёха. Первые слова за полчаса. — Я видел. Они не кусают, не бегут, не нападают. Просто стоят.

— Пока, — сказала Наталья. Голос ровный, бухгалтерский, будто зачитывала квартальный отчёт. — Пока стоят.

***

На ЧМЗ стало хуже.

Челябинский металлургический завод — район, который и до всего этого был, ну, специфическим. Пятиэтажки, трубы, запах, который не опишешь, но узнаешь из тысячи. Теперь добавился новый запах — сладковатый, как перезрелые яблоки, и Денис не хотел думать, откуда он.

Людей на улицах стало больше. Не четырнадцать — сотни. Они стояли вдоль дороги, плотно, плечом к плечу, босые ноги на снегу, рты раскрыты в одинаковых улыбках. Тихие. Абсолютно тихие. Ни шёпота, ни стона, ни дыхания — ничего. Артур сбавил скорость до двадцати, потом до десяти; фары выхватывали лица — знакомые, обычные, соседские лица, — и Денис узнал продавщицу из «Красного и Белого», и мужика, который чинил ему телефон на рынке, и — он сглотнул — свою бывшую учительницу физики, Анну Сергеевну, шестьдесят восемь лет, которая ставила ему тройки и однажды сказала, что из него ничего не выйдет.

Анна Сергеевна стояла в домашних тапочках (хотя бы не босиком, подумал Денис, и сам не понял, почему это показалось утешительным) и улыбалась шестьюдесятью четырьмя зубами, и в этот момент Каста допела «Вокруг шум», и наступила тишина, и в тишине Денис услышал.

Щелчок.

Тихий, костяной, как будто кто-то сомкнул зубы. Один раз. Потом ещё. Потом — справа, слева, отовсюду. Сотни ртов закрылись одновременно — щёлк — и открылись снова.

— Газу, — прошептал Лёха.

Артур не ответил. Он смотрел в зеркало заднего вида. Денис посмотрел тоже.

Кнопка улыбалась.

Широко.

***

Двумя рядами.

***

Артур затормозил так, что Дениса бросило на переднее сиденье. Наталья вскрикнула. Лёха дёрнулся к двери — не открыл, заблокирована.

— Когда? — спросил Артур, глядя на Кнопку в зеркало. Голос ровный. Вышибала. Видел всякое.

Кнопка не ответила. Она просто сидела и улыбалась, и зубы — новые, второй ряд — были чуть розоватые, будто дёсны ещё кровоточили. Свежие. Только что.

— Час назад их не было, — сказал Денис. Он это знал. Он смотрел. Когда она села в машину, она не улыбалась, и он видел её зубы — нормальные, детские, с щербинкой спереди.

Теперь щербинки не было. Теперь были два ряда ровных, белых, взрослых зубов в детском рту.

— Выходим, — сказал Артур.

— Куда?! — Наталья вцепилась в сумку. — Там они!

— Здесь тоже.

Он повернулся. На шее оскаленный череп дёрнулся вместе с кожей — Артур сглотнул. Его глаза были спокойные и пустые, как окна заброшенного цеха.

— Я проверяю зубы каждый час. Языком. Считаю. Тридцать два — нормально. Тридцать три — значит, бросаю руль и ухожу на снег.

— И?

— Тридцать два, — он помолчал. — Пока тридцать два.

Они вышли. Снег скрипел под ботинками — нормальный звук, человеческий, и Денис чуть не заплакал от этого скрипа, хотя не плакал с восьмого класса, когда отец ушёл.

Кнопка осталась в машине. Она сидела и улыбалась, и из динамиков снова пошла Каста — «Вокруг шум» — кто-то нажал repeat, или песня сама, или машина, или.

Или.

Денис не стал договаривать мысль даже про себя.

Они пошли по Свердловскому. Четверо. Наталья считала шаги вслух — двести сорок один, двести сорок два. Лёха нёс монтировку Дениса — забрал без спроса, и Денис не спорил. Артур шёл впереди и каждые тридцать секунд проводил языком по зубам. Денис видел, как движется его челюсть — влево, вправо, влево.

Считает.

По обочинам стояли улыбающиеся.

Молча.

Где-то далеко — в стороне завода, за трубами — раздался звук. Низкий, протяжный, как если бы тысяча глоток выдохнула одновременно. Или как если бы тысяча ртов открылась.

Денис провёл языком по зубам.

Один, два, три, четыре...

На тридцать втором он остановился.

Провёл ещё раз. Медленно. Тщательно. Каждый зуб — отдельно.

...тридцать, тридцать один, тридцать два.

Всё.

Нет?

Он замер.

За последним зубом — правый нижний, зуб мудрости, — кончик языка нащупал что-то. Маленькое. Острое. Как осколок. Как край.

Как зуб, который только начал расти.

Денис остановился посреди Свердловского проспекта, и снег падал ему на лицо, и «Вокруг шум» доносилось откуда-то издалека — из брошенной машины, из чьего-то окна, из ниоткуда, — и он стоял и трогал языком этот маленький, острый, невозможный бугорок за тридцать вторым зубом.

Артур обернулся.

— Сколько? — спросил он.

Денис открыл рот.

И не ответил.