Лента контента

М4. Два часа ночи — может, начало третьего, может, полвторого, Вадим не смотрел. Смотрел на дорогу. На полосы. На отбойники считал, дурацкая привычка, но в ночных рейсах надо голову чем-то занимать, иначе она займёт себя сама, а это хуже. Гораздо.

Фура катилась ровно. Сто десять по спидометру — врун эта проклятая штука, с момента покупки врёт, девяносто реально там с копейками. Радио мычало что-то невнятное, и Вадим крутнул ручку туда-сюда. Вот — Баста. «Сансара». Ну ладно, Баста так Баста.

Мужик.

На обочине мужик стоял.

Не голосовал — просто стоял, неподвижно, как придорожный столб. Куртка тёмная, сумка спортивная у ног, лицо размыто в свете фар, момент — и всё. Проехал. Метров двести уже позади.

Потом остановился. Нажал на тормоз.

Зачем — это вопрос хороший, и потом, много дней потом, Вадим не мог объяснить, даже себе. Не жалость; жалость на трассе — роскошь для людей, которые забыли, как это работает, дальнобой себе позволить не может. Не скука. Просто. Нога сама нашла педаль, аварийка включилась, и вот — зеркало. Мужик идёт. Не бежит, идёт, спокойно, точно по линейке.

Дверь открылась.

— До Ростова подбросишь?

Голос нормальный. Совершенно обычный, может, слегка глухой, как бывает, если долго молчал человек и связки не разогрелись. Вадим кивнул. Мужик забрался в кабину — ловко, в один рывок, как будто не первый раз в фуре сидит. Сумку в ноги поставил. Ремень пристегнулся.

И тут.

Запах. Не сразу — секунд через десять, когда Вадим тронулся и окно закрыл. Земля. Сырая, тяжёлая, не та, что с огородов; другая совсем. Вадим не стал додумывать. Подумал: ну, может, где-то работает, канавы копает, или ещё что. Дальше не пошёл в своих размышлениях.

— Далеко ехать, — сказал Вадим. Просто так, чтобы что-то сказать, потому что когда в кабине с чужаком — тишина, она прилипает к тебе, неприятная штука. Баста пел про сансару, про то, что мы когда-то уже были, а мужик молчал.

Молчал.

Двадцать минут. Или сорок. Час. Вадим пару раз посмотрел вправо — сидит, смотрит вперёд, руки на коленях. Глаза открыты, не спит. Не разговаривает — ну, бывают такие попутчики. Вадим сам не болтун. Но обычно всё же — откуда ты, куда едешь, почему в такое время. Этот молчит, как выключенный. Вроде есть, а толку нет.

Баста закончился. Реклама какая-то. Потом шансон. Потом волна потеряется — и тишина. Только мотор гудит и колёса, и Вадим вдруг понимает, что слышит, как попутчик дышит.

Нет, не слышит.

Прислушался специально, хотя стыдно, взрослый мужик, сорок три года, за рулём двадцать лет, а тут ухо наставил на пассажира, как невротик какой-то. Мотор гудит, колёса шуршат по асфальту, а дыхание — нету. Может, тихо дышит, худой он вроде, жилистый; такие неслышно дышат. Вадим одёрнул себя. Ерунда. Ночь, трасса, голова работает как надо, только странно.

Кофе в подстаканнике остыл. Глотнул Вадим — горький, противный, как обида.

Два часа прошло. Или около.

— Останови у поста ДПС.

Вадим дёрнулся. Не испугался — просто от неожиданности. Два часа ни звука, а тут голос. Тот же, глухой, ровный, без интонации, как если читает с листа, слово за словом.

— До Ростова ж планировал, — сказал Вадим.

— У поста останови.

Пауза. Длинная. На трассе пауза в пять секунд — это вечность.

— Ну... окей.

Вадим не спорить захотел. Не хотел спорить. Что-то внутри — не страх, нет, другое совсем; какое-то ватное, тупое ощущение, как когда сообщают плохую новость и ты ещё не понимаешь, но тело уже знает, — подсказало: высади его и езжай. Не оглядывайся.

Впереди фонарь. Будка, жезл полосатый, конус оранжевый на асфальте. Вадим моргнул: пост? Он ездил М4 раз пятьдесят — или семьдесят, кто считал, маршрут как зубная щётка, привычный до отвращения. Поста здесь не было. Никогда.

Но вот он. Фонарь, будка, машина ДПС стоит — белая, с полосой.

Вадим остановился. Мужик щёлкнул ремень — отстегнулся, открыл дверь, спустился. Сумку взял.

— Спасибо, — сказал. Или не сказал, Вадим потом не мог вспомнить; было ли это слово или он придумал. Дверь закрылась. В зеркало посмотрел Вадим.

Никого. Ни поста, ни будки, ни фонаря.

Обочина. Трава. Темнота.

Минуту сидел. Может, две; кто считал. Руки на руле, фура на аварийке, щёлк-щёлк-щёлк, а тишина вокруг такая — можешь ложкой чёрпать. Сердце не скакало, и это было хуже всего; оно стучало спокойно, ровно, как будто ничего не произошло, как организм за него решил: всё в порядке, двигаемся дальше.

Вадим поехал. Что ему оставалось — выходить, искать? На обочине, в три часа ночи, в воронежской пустоте?

Сорок километров. Трасса пустая, встречной ни одной, мир как будто вымер и забыл предупредить. «Сансара» снова в эфире — хотя Вадим радио не трогал вообще, — и это было совпадение, конечно, просто совпадение. Баста допевает про верность, про то, что помнит, а Вадим едет, руки на руле нормальные, всё нормально, почти поверил.

Пост ДПС. Настоящий — с лампочками, с машинами двумя, инспектор в жилетке.

Жезл поднялся.

Остановился Вадим. Стекло опустил. Документы, путевой лист — всё как обычно, сто раз проходил, рутина.

Инспектор посветил фонариком в кабину. Стандартно: лицо, салон, зрачки — смотрит, пьяный или нет, обычная процедура, ничего странного.

— Один в машине?

— Один.

Инспектор помолчал. Посветил направо. Задержал луч.

— А ремень пассажирский почему пристёгнут?

Вадим голову повернул.

Ремень. Справа. Защёлкнут в замок, натянут — не болтается, натянут, будто кто-то... Вмятина на сиденье, продавленная, свежая, теплая ещё (проверил потом — теплая, печку давно выключил). Мокрое. Сиденье мокрое. Не вода — что-то другое, тёмное, и Вадим не стал трогать, рука потянулась сама, он её одёрнул, потому что — нет. В ногах сумка. Спортивная, чёрная, молния сломана на одной стороне, надпись на боку расплылась, как под дождём, хотя дождя не было.

На сумке бирка. Белая, пластиковая, петля из проволоки. Вадим знал, где такие бывают. Брат лежал в морге в девятом году, и на его вещах были точно такие бирки — белые, с номером, с проволочкой, которую санитар закручивает плоскогубцами.

Текст на бирке: фамилия, имя, отчество. Вадим прочитал и не запомнил — проскользнули мимо сознания, не зацепились.

Дата.

Дата смерти — четырнадцатое октября.

Позавчера.

— Так один? — повторил инспектор.

Вадим не ответил. В кабине земля пахнет — сырая, тяжёлая, глубокая. Из динамика, еле слышно, на самой границе, Баста допевает: «...и снова будем вместе, я верю».

Ремень справа был пристёгнут.

Отстегнуть не смог Вадим. Замок заклинило; ковырял пальцами, потом отвёркой — бесполезно. Резать пришлось. Внутри, в механизме, между пружиной и храповиком, — земля. Чёрная, жирная, набитая так плотно, будто не человека этим ремнём пристёгивали, а что-то, что поднялось из-под земли и прикинулось на два часа попутчиком, на сорок километров пустой трассы.

Сумку оставил на посту. Инспектор записал данные с бирки, позвонил куда-то, слушал долго, переспрашивал. Потом положил трубку и посмотрел на Вадима так, как смотрят на того, кому лучше не знать. Вадим и не спрашивал.

— Езжай, — сказал инспектор.

Ещё шесть часов ехал Вадим до Ростова. Окна все — даже в спальнике — открыты настежь. Запах земли выветрился где-то под Каменск-Шахтинском.

Или привык.

Одно из двух.

На сиденье справа пятно осталось. Перетянул потом Вадим обивку — деньги отдал мастеру в Батайске, ткань выбрал поплотнее. Пятно проступило через неделю. Через новую ткань. Аккуратное, по форме — как человек сидел.

Попутчиков больше не берёт. Ни за что, ни за какие деньги, ни в мороз, ни в дождь. А «Сансару» переключает сразу, если ловит. Мгновенно. Палец сам находит кнопку.

Не потому что боится.

Потому что каждый раз, когда звучит этот трек — каждый раз, — ремень справа щёлкает сам.