Лента контента

Дима подписал договор аренды, не читая. Это было ему несвойственно — человек, построивший сеть из двенадцати ресторанов, привык вчитываться в каждую запятую. Но отель «Эдельвейс» на перевале Хан-Тау стоил смешных денег, а Диме нужно было одно: место, где его никто не найдёт.

Развод с Настей высосал из него всё. Не деньги — их хватало. Не время — его было в избытке. Что-то другое. Что-то, чему он не мог подобрать слова, как ни пытался. Бизнес-партнёр сказал бы «мотивацию». Психолог — «смысл». Дима предпочитал думать, что ему просто нужен воздух. Горный, холодный, без привкуса чужих духов.

«Эдельвейс» оказался точно таким, как на фотографиях: деревянное шале в альпийском стиле, четыре этажа, сорок номеров, ресторан с камином и панорамным видом на хребет. Закрыт два года — прошлый владелец обанкротился, не пережив пандемию. Внутри всё осталось нетронутым: мебель под чехлами, посуда в шкафах, ключи в ячейках за стойкой.

И книга.

Дима нашёл её в первый же вечер, разбирая стойку регистрации. Толстая, в кожаном переплёте, с золотым тиснением: «Книга отзывов и предложений». Он открыл на последней заполненной странице.

Почерк был женским — летящим, с длинными хвостами букв. Чернила фиолетовые.

«Я прожила здесь три недели. Это лучшее, что случалось со мной за тридцать лет жизни. Горы не лгут, не предают и не уходят. Я останусь здесь навсегда. Не ищите. — Э.»

Дата — март 2022-го. За месяц до закрытия.

Дима перечитал дважды. «Останусь навсегда» — что это значит? Метафора? Или что-то другое, о чём не хочется думать перед сном в пустом отеле?

Он выпил виски у камина, послушал, как ветер стучит в окна, и поднялся на второй этаж, в номер, который выбрал наугад. Кровать была жёсткой, одеяло пахло лавандой и чуть-чуть — жасмином.

Спал он крепко. Впервые за полгода — без снов.

Утром всё изменилось.

Пыль в коридоре четвёртого этажа хранила следы. Свежие. Женские туфли — маленький размер, узкий каблук. Они начинались у лестницы и вели к последнему номеру — 412. Дима стоял над ними, чувствуя, как холодеет затылок.

Он проверил все входы вчера. Двери заперты. Окна первого этажа на щеколдах.

Но следы были. Чёткие. Настоящие.

Он подошёл к 412-му. Из-под двери тянуло жасмином — густым, сладким, живым. Он потянул ручку. Заперто.

В стойке нашёлся ключ. Руки не дрожали — Дима не из тех, кто дрожит. Но сердце стучало быстрее, чем следовало.

Номер оказался люксом. Гостиная, спальня, балкон с видом на ущелье. И он был… обжит. Не грязен, не захламлён — именно обжит. На столе стояла чашка, в которой когда-то был чай. На вешалке висел шёлковый шарф — цвета тёмного мёда. На прикроватной тумбочке — стопка книг: Цветаева, Рильке, Бродский. И фотография в рамке.

Женщина на балконе этого номера. Спиной к камере, лицо повёрнуто вполоборота — видна линия скулы, изгиб шеи, тёмные волосы, подхваченные ветром. Что-то в этом силуэте было болезненно красивым.

Дима взял фотографию и долго смотрел.

Он не стал вызывать полицию. Не стал звонить арендодателю. Вместо этого он спустился в ресторан, включил плиту — газ работал — и приготовил завтрак на двоих.

Он не мог объяснить себе почему.

На третий день он нашёл тетрадь. Она лежала между страницами Цветаевой — тонкая, в мягкой обложке. Дневник. Тот же летящий почерк, те же фиолетовые чернила.

Элла. Её звали Элла. Переводчица из Петербурга. Приехала в «Эдельвейс» после расставания с человеком, которого любила семь лет. Писала о горах, о тишине, о том, как впервые за долгое время чувствует собственное дыхание.

«Здесь я наконец слышу себя. Без шума, без чужих голосов, без его голоса. Только ветер и моё сердце. Оказывается, оно ещё бьётся.»

Дима читал, сидя в её кресле, и чувствовал, как что-то размягчается внутри — та закаменевшая штука, которую он носил в груди последние полгода.

Он читал о том, как она гуляла по хребту и плакала от красоты. Как пекла хлеб на кухне отеля и ела его горячим, с маслом, стоя у окна. Как разговаривала с горами — вслух, не стесняясь, потому что некого было стесняться.

А потом — последняя запись, за день до той, в книге жалоб:

«Сегодня я поняла, что не хочу возвращаться. Не к нему — вообще. В мир, где нужно притворяться. Здесь я настоящая. Здесь я — это я. Завтра приму решение.»

Дима закрыл тетрадь. Руки дрожали. Теперь — дрожали.

Он влюбился в женщину по её почерку. По её словам. По запаху жасмина, который не выветрился за два года — или выветрился, но вернулся, когда появился кто-то, способный его почувствовать.

Это было безумием. Но безумие было единственным, что имело смысл.

На пятый день раздался звук. Дима сидел в ресторане, нарезал овощи для рататуя — привычка шефа, руки работают, голова отдыхает — когда услышал шаги. Наверху. Четвёртый этаж.

Он поднялся медленно. Сердце — в горле. Коридор был пуст, но дверь 412-го — открыта. Он точно помнил, что запирал.

На балконе стояла женщина.

Тёмные волосы, подхваченные ветром. Линия скулы. Изгиб шеи. Силуэт с фотографии — точно такой же, до последней детали.

Она обернулась.

Глаза — тёмно-карие, почти чёрные. Усталые и одновременно живые. На губах — не улыбка, а тень улыбки, как свет сквозь облако.

— Ты готовишь рататуй, — сказала она. Голос был низким, чуть хриплым. — Я чувствую запах с балкона.

Дима стоял в дверях и не мог пошевелиться.

— Элла?

Она чуть склонила голову.

— Ты читал мой дневник.

Это не был вопрос.

— Да, — сказал он. Врать не было сил.

— И всё равно готовишь на двоих?

— Каждый день.

Она посмотрела на горы, потом снова на него. Ветер трепал шарф цвета тёмного мёда.

— Я живу в деревне за перевалом, — сказала она. — Двенадцать километров по тропе. Два года живу. Перевожу книги, выращиваю травы. Иногда прихожу сюда — проверить, стоит ли ещё мой отель.

— Твой отель?

— Мой. В том смысле, что он — моё решение. Я решила остаться в горах. Навсегда.

Дима выдохнул. Не призрак. Не галлюцинация. Живая женщина, пахнущая жасмином и ветром.

— Рататуй остынет, — сказал он.

Она впервые улыбнулась — по-настоящему.

Они ужинали в ресторане, при свечах, с видом на закат, который раскрасил хребет в цвета, которым нет названий. Элла говорила мало, но каждое слово попадало точно — как нож в руках хорошего шефа. Она рассказала о Петербурге, который любила и ненавидела. О мужчине, который научил её не доверять. О горах, которые научили обратному.

Дима рассказал о ресторанах, о Насте, о пустоте, которую нечем было заполнить.

— А теперь? — спросила Элла.

— Теперь я в пустом отеле, ужинаю с женщиной, которую искал пять дней и знаю всю жизнь.

Она опустила глаза. Свечи бросали тёплые блики на её лицо, и Дима подумал, что никогда не видел ничего красивее.

— Ты вернёшься? — спросил он, когда она встала, чтобы уйти.

— Не знаю, — сказала Элла.

У двери она остановилась.

— Но если ты будешь готовить на двоих — может быть.

Она ушла в темноту, в сторону перевала, и Дима стоял на пороге, пока её силуэт не растворился в горах.

На следующее утро он проснулся рано, спустился на кухню и начал готовить. Яичница на двоих. Кофе — две чашки. Хлеб — два куска.

Он не знал, придёт ли она.

Но на столе в 412-м лежала записка, которой вчера не было. Фиолетовые чернила, летящий почерк:

«Твой рататуй был лучшим, что я ела за два года. Но не говори мне об этом — я не люблю комплименты. Я люблю жасмин, Бродского и людей, которые готовят на двоих, не зная, придёт ли кто-нибудь. — Э.»

Дима перечитал записку трижды. Потом спрятал в карман — ближе к сердцу.

За окном занимался рассвет. Горы молчали, зная что-то, чего не знали люди. Но Дима впервые за полгода чувствовал: он на правильном пути. Пусть этот путь ведёт через перевал, в неизвестность, к женщине, которая может не прийти.

Он будет готовить на двоих. Каждый день. Пока она не вернётся или пока горы не дадут ему другой ответ.