Лента контента

Есть книги, которые читают. Есть книги, которые читают и злятся — на персонажей, на автора, на себя за то, что всё равно дочитали. «Джейн Эйр» из второй категории. Одни злятся на Рочестера — заслуженно. Другие злятся на Джейн, которая его прощает, — тоже понять можно. Третьи злятся на саму Шарлотту Бронте, как будто та написала что-то неудобное лично про них. Написала. Именно про них.

Сегодня 171 год со дня её смерти. 31 марта 1855-го. 38 лет, беременность, туберкулёз — история такая, что хочется закрыть вкладку и пойти выпить чаю. Но не о смерти. О том, что она успела написать, пока была живой и злой.

Злой — это важное слово. Не «чувствительной», не «романтичной», не «страдающей». Злой в том смысле, что видела, что вокруг происходит, — и её это реально задалбывало.

Итак, 1847 год. Виктория на троне три года. Корсеты, приличия, женщина без состояния стоит примерно как хорошая лошадь, может меньше — у лошади хоть сено не просит. В этом контексте Бронте публикует книгу, где некрасивая, бедная, маленькая ростом гувернантка говорит богатому землевладельцу в лицо: «Вы думаете, раз я бедна и ничтожна — у меня нет ни чувств, ни сердца? Ошибаетесь». Это не диалог из современного Netflix-сериала. Это 1847 год. Викторианская Англия. Запомним.

Первые рецензии? Смешанные. Один критик написал, что такой тон неприемлем — «особенно для женского пера». Значит, уже знали, что автор женщина. Значит — сразу двойные стандарты: мужчине это стиль, женщине это грубость. Классика жанра, который существует до сих пор.

Но вот что интересно: Виктория книгу прочитала и пришла в восторг. Принц Альберт тоже. Что само по себе говорит либо об их литературном вкусе, либо о том, что даже на вершине общества кто-то устал от правил. Скорее всего — и то и другое.

«Виллет» — вот где настоящая Бронте. Роман 1853 года, менее известный, куда менее удобный для чтения; зато честный до такой степени, что иногда хочется отложить книгу и выйти на воздух. Героиня Люси Сноу — не просто несчастная женщина. Это человек на краю, который прекрасно понимает, что на краю, и держится оттого, что у него нет другого варианта. Там есть эпизод психологического коллапса — описан с такой клинической точностью, что читаешь и думаешь: ей поставили бы диагноз сегодня. Без терминов, без психотерапии, в 1853-м — но с пугающей точностью человека, который через это прошёл. Сама через это прошла — после смерти сестёр, после смерти брата, после того, как осталась одна в йоркширском доме с отцом-священником и рукописями.

Три сестры Бронте сначала публиковались под мужскими псевдонимами: Каррер, Эллис и Эктон Белл. Не из скромности. Из расчёта — и они были правы. С женскими именами их просто не восприняли бы всерьёз. Так, кстати, и случилось, когда правда вышла наружу: критики немедленно начали объяснять, что в текстах «слишком много грубости для дамского авторства». Слово в слово. Их подлинные слова.

«Ширли» — третий роман, 1849 год, и самый личный по обстоятельствам написания. Написан после того, как за один год умерли Брэнуэлл, Эмили и Энн. Роман про промышленную революцию, про луддитов, про женщин, которым некуда деваться. Там есть персонаж — Ширли Килдар, богатая наследница — которая прямым текстом констатирует: если бы меня не давило общество, я была бы другим человеком. Не вздыхает. Не сетует. Констатирует. В 1849-м. Несколько месяцев после похорон.

Что это значит для нас сейчас?

Много чего. Во-первых, «Джейн Эйр» стала архетипом, который уже не вернуть обратно. Бедная гувернантка с внутренним стержнем ушла в массовую культуру и укоренилась там намертво — в «Широком Саргассовом море» Джин Рис, написанном в 1966-м от лица Берты, безумной жены с чердака. В японском аниме. В двадцати с лишним киноадаптациях. Каждый раз кто-нибудь спрашивает: а что с Бертой? Рис ответила целым романом — постколониальным, феминистским, злым. Потому что у Бронте была бомба в тексте; она просто её не обезвредила. Не захотела.

Во-вторых — «Виллет», который сама Бронте считала лучшей своей работой. Книга без хэппи-энда. Совсем. Люси Сноу в финале... что? Выживает. Или нет. Бронте оставила туман намеренно — отец попросил не заканчивать слишком мрачно, и она не солгала, но и не утешила. Оставила читателя висеть. Вот вся Шарлотта Бронте одним приёмом: не врать — никогда, даже когда больно.

Замуж она вышла в июне 1854-го — за ирландца Артура Николлса, которого поначалу не любила. Потом что-то, говорят, сдвинулось. Потом умерла. Девять месяцев брака. Незаконченный роман — «Эмма», несколько страниц — так и остался лежать. Конец без конца. В каком-то смысле — вся её жизнь.

171 год прошло. «Джейн Эйр» до сих пор злит людей. Это лучшая рецензия на книгу, которую только можно придумать. И лучший памятник Шарлотте, которая, судя по всему, злости не боялась. Даже, кажется, любила.

171 год назад умерла женщина, которая в одиночку перевернула английскую литературу — и при этом успела вызвать скандал, выйти замуж и сделать это всё под мужским псевдонимом. Шарлотта Бронте. Currer Bell. Та самая.

Джейн Эйр до сих пор в школьных программах. До сих пор экранизируется. До сих пор обсуждается в контексте феминизма, психологии и — вот это поворот — красных флагов в отношениях. И это не преувеличение.

Начнём с факта, который обычно выносят в конец, чтобы не расстраивать романтиков. Рочестер — главный любовный интерес «Джейн Эйр» — скрывал от невесты, что у него в буквальном смысле заперта живая жена на чердаке. Не метафора. Не поэтическое преувеличение. Женщина. На чердаке. В замке. И вот уже 179 лет читатели это... ну, прощают. Потому что он красивый и несчастный. Ну правда, кого это волнует — жена-то сумасшедшая, верно? Шарлотта Бронте явно что-то про нас знала.

Критики взбесились. Некоторые называли книгу «антихристианской». Другие — «опасной». Уильям Теккерей, которому Бронте посвятила второе издание, оказался в неловкой ситуации: у него самого жена страдала психическим расстройством и жила отдельно. Совпадение? Или Шарлотта знала? Эта история до сих пор вызывает в литературных кругах определённое злорадство.

«Виллет». Вот куда мало кто добирается. А зря — это, пожалуй, самое честное, что Бронте написала. Там нет счастливого конца. Там нет даже намёка на то, что всё устроится. Люси Сноу — героиня настолько подавленная и настолько живая одновременно, что читать физически неудобно. В груди что-то ёрзает, как камешек в ботинке. Не пафосная трагедия — хуже. Узнавание.

Кстати, Бронте писала «Виллет» после смерти обеих сестёр — Эмили и Энн умерли с разницей в несколько месяцев. Её брат Брэнвелл умер ещё раньше. За полтора года — трое. Отец остался. И Шарлотта. Одна в доме на болоте, в Хауорте, который она когда-то и близко подпустить к себе не могла — слишком провинция, слишком замкнуто, слишком далеко от Лондона. А потом вдруг оказалось: некуда больше идти.

Именно в этот период — в самый тёмный — она написала самую горькую свою книгу. И никто не скажет, что это было терапией. Это была работа. Профессионал.

Сегодня принято говорить о наследии Бронте в контексте феминизма, и это справедливо. Но есть ещё один поворот, который почему-то замалчивают. Бронте писала о классе. О деньгах. О том, как социальное положение определяет не только возможности, но и восприятие человека как такового. Джейн Эйр бедна — и это не романтическая деталь, это структурный элемент сюжета. Её достоинство существует вопреки системе, не благодаря ей. Это, если хотите, покруче иного политического манифеста.

«Ширли» — роман, который читают реже всего из трёх главных. Несправедливо. Там — луддистские бунты, промышленная революция, две женщины как центральные фигуры, и ни одна из них не ждёт принца. Одна — управляет именем. Другая — думает. Обе — страдают. По-настоящему, без красивых поз.

Чем дальше, тем больше понимаешь: Бронте не «писательница прошлого». Она писательница настоящего, которую мы не успеваем догнать. Её героини срываются. Злятся. Принимают неправильные решения из самолюбия — и это не добродетель, это проблема. Они живые в том смысле, в котором большинство литературных героинь XIX века — фарфоровые.

Она умерла в 38 лет. Предположительно от туберкулёза, осложнённого беременностью — вышла замуж незадолго до смерти, наконец, за человека, который её действительно любил. Не Рочестера. Без чердака с тайнами. Просто — любил. И она, судя по письмам, слегка растерялась. Привыкла писать о невозможном счастье. Возможное её почти пугало.

Через 171 год её читают в Токио, Бразилии, Москве. Экранизируют. Пишут фанфики. Спорят в комментариях: феминистка или нет, прогрессивная или продукт своего времени, и что вообще делать с Рочестером по современным меркам. Это и есть жизнь после смерти — не в мраморе, а в раздражении и споре.

Она бы, наверное, оценила.