Лента контента

Корпорации наших семей ведут войну пятьдесят лет. «Северсталь-Инвест» против «Воронин Групп». Мой дед судился с его дедом. Мой отец переманивал партнёров у его отца. А теперь рынок схлопывается, санкции душат, и совет директоров обеих компаний вынес вердикт: слияние или банкротство.

И брак между наследниками. Между мной — Еленой Северской — и Кириллом Ворониным.

Человеком, который три года назад на благотворительном аукционе публично назвал меня «папиной куклой, играющей в бизнес». Который смотрит на меня с холодной насмешкой на каждом совместном собрании. Который однажды заставил меня проиграть контракт на пятьсот миллионов — просто чтобы посмотреть, как я злюсь.

Я его ненавижу. Всей душой, всем телом, каждым нервом.

И вот теперь должна выйти за него замуж.

***

— Ты получила документы? — Его голос в телефоне — низкий, бархатный. Голос, который мог бы принадлежать радиоведущему или серийному убийце.

— Брачный контракт на семьдесят страниц? — Я листаю папку. — Получила.

— Подпишешь?

— У меня есть выбор?

Тишина. Потом:

— Встретимся. Сегодня вечером. Ресторан «Белуга». Обсудим условия.

— Условия прописаны в контракте.

— Не все. — Пауза. — Есть вещи, которые на бумагу не ложатся.

Он отключается, прежде чем я успеваю возразить.

***

Ресторан в башне Москва-Сити. Пятьдесят второй этаж. Город внизу — россыпь огней, похожая на разбитые драгоценности.

Кирилл уже здесь. Тёмно-синий костюм, белая рубашка, расстёгнутая у горла. Он выглядит так, будто только что сошёл с обложки Forbes — холодный, безупречный, опасный.

И раздражающе красивый.

Я сажусь напротив. Между нами — белая скатерть и бокалы с вином, которое стоит как моя месячная зарплата в прошлой жизни.

— Северская. — Он чуть наклоняет голову. — Выглядишь почти прилично.

— Воронин. — Я сжимаю челюсти. — Выглядишь как обычно. Самодовольно.

— Рад, что ты заметила.

Официант приносит меню. Уходит. Мы одни — если не считать города, распростёртого под нами.

— Итак, — говорю я. — Условия.

— Условие первое. — Он откидывается на спинку стула. — Брак фиктивный.

— Очевидно.

— Условие второе. На людях мы — счастливая пара. Никаких публичных скандалов. Никакой вражды при свидетелях.

— Могу изображать что угодно.

— Условие третье. — Его глаза темнеют. — Мы живём отдельно. Ты не лезешь в мою жизнь. Я не лезу в твою.

— Идеально. Это всё?

— Почти. — Он делает паузу, крутит бокал. — Есть ещё кое-что.

— Что?

— Правда.

Он встаёт. Обходит стол. Останавливается рядом со мной — так близко, что я чувствую жар его тела сквозь ткань.

— Три года назад, на аукционе, — говорит он тихо. — Ты знаешь, почему я так сказал?

— Потому что ты высокомерный мерзавец.

— Потому что ты смотрела на меня. Весь вечер. С этим своим взглядом — презрительным, надменным. И каждый раз, когда наши глаза встречались, я терял нить разговора.

Моё сердце пропускает удар.

— Что?

— Я сказал гадость, чтобы ты перестала на меня смотреть. — Он наклоняется ещё ближе. — Потому что если бы ты не перестала — я бы сделал что-то очень, очень глупое.

— Например?

— Например, вот это.

Он целует меня.

Не нежно. Не осторожно. Он целует меня так, словно три года копил для этого ярость и желание. Словно война между нами была просто долгой, мучительной прелюдией.

Я должна оттолкнуть его. Влепить пощёчину. Уйти с гордо поднятой головой.

Вместо этого я хватаю его за ворот и притягиваю ближе.

***

Мы оказываемся в его машине. Потом — в лифте. Потом — у двери его пентхауса. Между поцелуями он расстёгивает мою блузку. Между поцелуями я стягиваю его пиджак.

Это безумие. Это катастрофа. Это всё, чего я хотела три чёртовых года — но не признавалась даже себе.

— Ненавижу тебя, — шепчу я, когда он прижимает меня к стене.

— Знаю, — выдыхает он в мою шею. — Я тебя тоже.

Но ненависть — странная штука. Иногда она так похожа на голод, что разницы не видно.

***

Утро. Его спальня. Панорамные окна от пола до потолка. Москва за стеклом — хмурая, серая, неприветливая.

Кирилл сидит на краю кровати, уже одетый. Смотрит на меня с непонятным выражением.

— Итак, — говорю я, натягивая простыню до подбородка. — Условие третье нарушено.

— Категорически.

— Что теперь?

Он молчит. Долго. Потом:

— Теперь я хочу переписать контракт.

— В каком смысле?

— В том, что фиктивный брак меня больше не устраивает. — Он встаёт, подходит к окну. — Три года я убеждал себя, что ненавижу тебя. Три года смотрел на тебя издалека и говорил себе, что это злость. Три года врал.

— И что же это было на самом деле?

Он оборачивается. В его глазах — что-то, чего я раньше не видела. Что-то уязвимое.

— Ты знаешь.

Я молчу. Потому что да — я знаю.

Потому что три года я делала то же самое.

— Это опасно, — говорю я наконец. — Совет директоров... наши семьи... если узнают, что мы...

— То что? — Он чуть усмехается. — Разведут нас? Они же сами хотели этого брака.

— Они хотели альянс. Не...

— Не это?

Он снова рядом. Садится на кровать. Берёт моё лицо в ладони.

— Может, это и есть единственный способ закончить войну. Не контрактом. Не слиянием активов. А чем-то настоящим.

Я смотрю в его глаза. Серые, как питерское небо. Опасные, как штормовое море.

— Мы пожалеем об этом, — шепчу я.

— Возможно.

— Это всё равно кончится катастрофой.

— Возможно.

— Тогда почему?...

— Потому что некоторые катастрофы стоят того, чтобы их пережить.

Он целует меня — медленно, глубоко, нежно.

И я думаю: может, он прав. Может, наши семьи воевали так долго именно потому, что боялись вот этого. Боялись, что вражда окажется маской. Что под ненавистью всегда скрывалось что-то другое.

Что-то неизбежное.

Брачный контракт лежит на столе — семьдесят страниц, которые больше не имеют значения.

Мы напишем свои условия.

И пусть мир горит.