Лента контента

Архивисты знали, что произойдёт. Все равно.

Когда открыли ящик из швейцарского архива, запах был неожиданный: не старая бумага, не пыль — а что-то вроде табака и лимона. Набоков. Вот так просто запах человека оказывается сильнее, чем десятилетия.

На столе (обычный деревянный стол, по которому видны царапины — значит, писатель скрёб по нему ручкой от скуки и отчаяния) лежал дневник. Не роман. Дневник, в котором на протяжении одной недели — с 14 по 20 сентября 1967 года — Владимир Владимирович переписывал одну фразу. Сто двадцать семь раз. Или двести пятнадцать, считать было сложно: некоторые варианты наслаивались друг на друга, как чешуя.

Фраза была банальна: «Он вошёл в комнату». Не более того. Он. Вошёл. Комната. Три слова, которые известны каждому малышу, каждому переводчику с английского, каждому школьнику, который когда-либо пробовал писать.

Но Набоков писал её 127 раз. «Он вошёл в комнату» — просто, как для газеты. «Он, словно гость, спешащий на свидание, вошёл в комнату» — уже длиннее. «Шаг его был деревянный, автоматический; вошедши, он замер» — совсем другая история. Варианты множились, как корни дерева, которое растёт вниз и не знает, когда остановиться.

По свидетельству сына Дмитрия, отец работал так всегда. Медленно. Именно так, через эту маниакальную переписку, Набоков находил нужное слово, нужный ритм, нужный звук.

Дневник находится в архиве Гарвардской библиотеки. Запрещено фотографировать (по воле наследников), но исследователи сделали слепки. Теперь вся мировая наука знает: большие писатели страдают по мелочам. И это совсем, совсем не то, что предполагали биографы раньше.