Лента контента

В Москве у меня крошечная мастерская в Армянском переулке. Между булочной и тибетским ресторанчиком — узкая дверца, на которой написано «Часовщик. Без выходных». Внутри — два метра на три, стеллажи с инструментами, лупа-окуляр, верстак, лампа на гибкой шее, старое радио на подоконнике и стул для клиента.

Меня зовут Алексей Иванович. Я часовщик в четвертом поколении. Прадед держал лавку на Сретенке в начале века, дед работал на «Часовом заводе имени Кирова», отец — в мастерской на Кировской, я — здесь, в Армянском, с восемьдесят восьмого.

Люблю свой переулок. Он короткий, почти не виден с Маросейки, заворачивает к Покровке как кошачий хвост. Зимой, когда выпадает снег, в нем тихо. Шум Бульварного кольца глохнет. Только сосулька с крыши «Армянского посольства» иногда сорвется и звонко расколется о мостовую.

Ходить в кафе не люблю. Ем у себя — приношу из дома термос с борщом и ломоть черного хлеба. Пью чай с курагой — мне его внук привозит из Бухары, он там по работе бывает.

Часы — моя жизнь. У меня дома, в квартире на Чистых прудах, в каждом углу — часы. Тридцать четыре штуки. Все идут. Я их завожу каждое воскресенье, по очереди. Жена когда-то сказала: «Я не могу в этой тиктаканье». И ушла. В девяносто шестом. Часы остались.

Клиенты у меня странные. Сетевые мастерские чинят кварц. Ко мне идут с механикой. С тем, что для других неремонтопригодно. С наследственным — от деда, прадеда. С тем, что важно не как вещь, а как память.

В ноябре, в среду, в дверь зашел мужчина. Лет сорока. В сером пальто. Тщательно одет, лицо подтянутое, как у бывшего военного.

«Здравствуйте. У меня часы. Сможете посмотреть?»

Я кивнул на стул.

Он достал из внутреннего кармана коробочку. Положил на верстак.

Я открыл.

Карманные часы. Серебряные, корпус Буре, начала XX века. Цепочка серебряная, с брелком — миниатюрным гербом, тисненым. На верхней крышке — гравировка: «Володе. От отца. 1962».

«Шестьдесят второй год — гравировка», — отметил я. — «А корпус — рубеж веков. Подарили старые, видимо. Откуда?»

Мужчина пожал плечами.

«Отцовские. Лежали в шкафу с детства. Отец давно умер. Я хотел запустить — память».

Я кивнул.

Часы стояли. Я открыл верхнюю крышку — посмотреть стрелки. Стрелки замерли на трех ноль трех.

Я перевернул. Открыл заднюю крышку.

Внутри не было механизма.

Пусто.

Только маленький, аккуратно сложенный лист бумаги.

Я посмотрел на мужчину.

Он молчал. Смотрел в окно.

Я достал бумажку. Развернул.

Это была черно-белая фотография. Размером с почтовую марку. Чье-то лицо — мужчина, лет двадцати, с короткой стрижкой, в военной форме. Под фотографией, на оборотной стороне, надпись простым карандашом:

«Володя. 8 ноября 1962. До скорого».

Я положил фотографию на верстак.

«Это не часы, — сказал я. — Это контейнер. С тайником вместо механизма».

Мужчина кивнул. Будто ждал.

«Я знаю, — сказал он. — Что с фотографией?»

«Только надпись».

Я передал ему фотографию. Он рассмотрел. Долго.

Потом сказал тихо:

«Это мой отец. В тот год пропал. До восемьдесят пятого числился в розыске. Тело не нашли. Мать получила похоронку — формальную, без обстоятельств. Часы пришли почтой, без обратного адреса, в семьдесят втором. С тех пор они у нас в шкафу».

Я молчал.

«Почему вы пришли ко мне?» — спросил.

Он посмотрел на меня.

«Алексей Иванович. Ваш отец в шестьдесят втором работал в Москве. В мастерской на Кировской. Он чинил эти часы. Мне это известно от матери — у нее сохранилась квитанция».

Я замер.

Он достал из внутреннего кармана пожелтевший листок. Положил на верстак.

Квитанция. Бланк советской мастерской. Заполнено почерком моего отца. Указан клиент: «Гражданин В.К. Громов». Дата: 12 ноября 1962. Услуга: «Замена механизма на тайник». Подпись отца.

Я долго смотрел.

Из радио — у меня старая «Сирена», она шипит на низких — играло:

«Старик Козлодоев, мудак из Парижа,
То ли мой друг, то ли наоборот...»

Гребенщиков. Я ставлю его, когда в мастерской есть клиенты — он создает ощущение, что в комнате не так одиноко.

«Ваш отец, — сказал мужчина медленно, — не просто чинил часы. Он, видимо, делал их полыми. Для людей, которым нужно было что-то скрыть. И таких часов — тридцать четыре штуки, насколько мне известно».

Я молчал.

Я знал. Все эти часы — в моей квартире. Тридцать четыре штуки. Я их завожу каждое воскресенье. У меня их собирал отец. Я думал — он коллекционер.

«Что вы хотите?» — спросил я.

«Я хочу, чтобы вы открыли каждую. И посмотрели, что внутри. Если есть фотографии — отдайте мне. Если есть что-то другое — решайте сами. Я заплачу».

Я долго не отвечал. Потом сказал:

«Нет».

Он кивнул. Не настаивал. Встал.

«Я оставлю вам отцовские. Подумаете».

Ушел.

Я сидел до закрытия. Не работал. Просто сидел.

С тех пор я каждое воскресенье завожу свои тридцать четыре часов. Ни одни из них я не открывал. Не открою.

Но иногда, по ночам, в квартире на Чистых прудах, мне слышится: один из часов тикает не в ритм с остальными. Тиктак идет чуть медленнее, чем нужно. Будто внутри — не механизм. Будто внутри — кто-то дышит.

Я не ищу, какие именно.

Тик-так. Тик-так. Я ложусь спать.