Лента контента

На чердаке деда — нет, не на чердаке, в чулане, в такой узкой дыре под лестницей, где воняет нафталином и плесенью, — Женя натащила вещей из его прихватки. Телескоп лежал там, завёрнутый, как младенец. Как выморозок, которого кто-то тщательно спеленал одеялом, чтобы не разбился по дороге.

Март. Дед помер. Тихо, мол, спал — и всё. Мать позвонила, крикнула в трубку: бери, что хочешь, дом продаём. И вот Женя стоит в квартире (от стен дует запахом, знаешь, валокордин и ещё что-то кислое, капуста что ли, помидоры тухлые), ходит по комнатам, трогает его вещи. Взяла телескоп. И ещё три тетрадки в клетку, общего образца. Вот и всё. Больше ничего не хотелось брать.

Оказалось, аппарат неплохой. Рефрактор. Латунь. Тяжёлый, чёрт. Не говна из "Детского мира", а настоящая оптика — дед её где-то в восьмидесятых заказал, из журнала, наверное, или по знакомству. Женя собрала его на балконе, направила в небо. Просто так. Цели никакой не было.

Апрель. Тула. Небо — не подарок. Засветка по всему, облака висят, самолёты гудят. Но Луна была. Половинка, почти полная, жёлтая, с каким-то грязным свечением вокруг.

Она посмотрела в окуляр.

Кратеры.

Моря. Тени. Как в школе рассказывали, как в учебнике было нарисовано. Тихо. Мёртво. Знакомо.

Вернулась к тетрадкам. Первые две — обычные. Дед рисовал Луну. Даты писал, на обороте помечал: "облачность четыре балла", "seeing хороший", "Коперник видно отлично". Почерк такой ровный, буквы микроскопические. Инженер был, геодезист. Точность для него — как дыхание. На каждом рисунке — сетка координат, всё обозначено, как надо. Скучный дневник, честно сказать. Лунный дневник пенсионера. Двести страниц в каждой тетрадке этой занудства.

Четыре странички — норма.

Потом нет.

Где-то с тридцатой страницы почерк сломался. Не испортился, именно сломался. Стал торопливым, как у человека на бегу. Буквы начали наезжать друг на дружку, строчки завалились в сторону. Видно, дед писал быстро, с нажимом, ручка местами пробивала дырки в бумаге. И рисунки изменились. Луна на них — она не такая. Неправильная.

Женя потом в интернете посмотрела — либрация, оказывается, называется. Луна слегка качается, поэтому мы видим крошечный край обратной стороны. Нормальное дело. Семь, восемь градусов максимум. Дед-то знал это. Писал: "либрация по долготе плюс шесть", "плюс семь", "плюс семь с половиной". Нормально.

Потом: "плюс девять".

Потом: "плюс одиннадцать. Не может быть".

Потом: "плюс четырнадцать. Юстировку проверил три раза. Оптика в порядке".

Следующая страница — рисунок. Луна. Но терминатор сдвинут. Обратная сторона приоткрылась, как... как дверь, когда ты её чуть-чуть открываешь и смотришь, что там. И в этой полоске, где новое видно, — не кратеры. Линии. Прямые. Расходятся из одной точки, как спицы в колесе. В центре — круг. Дед обвёл его три раза, ручка прошла сквозь бумагу.

"Зрачок".

То слово написано под рисунком.

Женя закрыла тетрадку. Просто захлопнула. Посидела так. Налила чай. Не пила. Руки не слушались, дрожали. Глупо. Дед — старик был, восемьдесят три года, давление скачет, он один в доме сидит. Людям всякое мерещится. Тем более тому, кто часами в небо пялится.

Но открыла же. Конечно же открыла.

Дальше уже без дат. Почерк совсем развалился — угловатый, крупный, как у мальчишки в первом классе. Дед писал слова, вот они:

"Она поворачивается. Медленно. Каждую ночь на доли градуса. Никто не видит. По эфемеридам проверил — официально либрация в порядке. Но я ВИЖУ. Обратная открывается."

"На обратной — структуры. Не геологические. Геометрические. Радиальная симметрия. Семнадцать лучей."

"Центральный объект — не кратер. Примерно сорок километров в диаметре. Окружность идеальная. Абсолютно идеальная."

"Оно смотрит."

Тишина. Тихая такая, гулкая.

Женя сидела на кухне, тетрадка перед ней, чай остывал в чашке (она его так и не попробовала, забыла вообще). За окном — Тула гудит, собака где-то воет, трамвай проехал с лязгом. Нормальная жизнь. Обычный апрельский вечер, ничего особенного. А в тетрадке мёртвого деда — бред. Бред чистый, но записанный аккуратно, как в архив.

Она перевернула ещё одну страницу. Предпоследнюю.

"Сегодня оно мигнуло. В центре вспыхнул свет. Одна вспышка, ноль целых три десятых секунды (я засёк). Потом темнота. Потом ещё одна. Будто моргнуло."

Последняя страница. Одна строка. Ручка порвала бумагу — в двух местах, видно, дед сильно давил:

"Оно знает, что я смотрю. Не смотри в ответ."

Дальше ничего. Дед умер через две недели.

* * *

Ночь. Не спала. Это не решение было, просто не получалось. Лежала, в потолок смотрела, холодильник слушала (он тикал, не гудел, Женя раньше не замечала). В голове — одно слово, как муха в банке: бред. Старческий. Деменция. Может быть.

В два часа ночи встала. На балкон.

Луна висит. Белая. Спокойная. Половинка. Посмотрела голыми глазами, просто так — ничего странного. Луна и Луна. Мёртвый камень. Пустота вокруг.

Она наклонилась к телескопу. Проверить. Убедиться, что дед ошибался.

Кратеры. Моря. Тени. Терминатор ровный, чёткий.

Хорошо. Выдохнула.

И тут.

На краю — там, где свет в тень переходит, — край был не совсем ровный. На миллиметр в окуляре. В телескопе, значит. На... километры там, на Луне. Терминатор изгибался. Тень отступила, обнажила кусочек. Крохотный. Того, что должно быть скрыто.

В этом кусочке было что-то.

Линия. Прямая. Уходит в темноту, в сторону.

Рот стал кислый. Как перед тошнотой. Но тошноты не было, только привкус железа, будто щёку изнутри прикусила. Отодвинулась. Моргнула несколько раз. Глаза протёрла. Снова посмотрела.

Линия была.

Тонкая. Идеально прямая. Как по линейке проведённая.

На Луне прямых нет. Это Женя знала точно — не надо быть учёным. Природа не чертит. Природа лепит — кратеры, трещины, базальтовые потёки, всё такое. Но не линии. Не прямые.

Лежала... сколько? Двадцать минут смотрела. Сорок. Десять. Потом не вспомнила. Рядом с первой линией проступала вторая. Под углом. Расходились. Как спицы в колесе.

Как на рисунке деда.

Оторвалась от телескопа, как от огня, и в комнату. Дверь балконную закрыла. Штору задёрнула, летнюю, тонкую, дурацкую штору. Легла. Зажмурилась.

Сквозь ткань — лунный свет просачивался. Белый. Толстый, как молоко.

Она думала: свет неправильный. Угол неправильный. Луна должна быть ниже. Левее. А это прямо идёт, полоса через всю комнату, через постель, в лицо упирается.

Как фонарь кто-то направил.

Повернулась к стене. Свет за ней — медленно, видела краем глаза: сдвинулся. На сантиметр. Два.

Следом.

Одеяло на голову. Под ним — темно, душно, стиральный порошок пахнет. Нормальный запах. Нормально. Лежала, пульс слушала (гулкий, быстрый, как у зверя загнанного), удары считала.

На сто двенадцать уснула.

* * *

Утром выбросила.

Все три тетради. В мусорный бак во дворе. Под картофельные очистки, под пустую пиццу. Постояла рядом. Покурила (четыре года не курила, но тут купила, не думая). Тетради в баке лежали. Всё.

Телескоп разобрала, в шкаф. Сверху куртку кинула, зимнюю, коробку с обувью придавила. Нормально.

Вечером — не смотрела. Шторы все. Телевизор громче. Спать рано. Спала нормально.

Следующий вечер — то же самое.

На третий не выдержала.

Телескоп не доставала. Просто на балкон. Покурить, сказала себе. Воздух. И посмотрела вверх.

Луна полная. Огромная. Низко висит. Ярче, чем надо. И Женя увидела — без телескопа, глазами просто, — что терминатор исчез.

Сумерки пропали.

Луна целая. Вся. Со всех сторон. Будто лампочка внутри неё, будто источник света не за ней, а внутри. Или она развернулась. Лицом. Той стороной, которую живой человек с Земли никогда не видел, — вниз смотрела.

Линии на ней. Семнадцать штук. Прямые. Из центра. Спицы. В центре — круг. Огромный. Идеальный. Чёрный.

Зрачок.

Она стояла. Третий этаж. Босая. В майке. Сигарета незажжённая. Не могла пошевелиться. Луна смотрит. Не на Тулу. Не на Россию. Не на Землю. На неё смотрит. Женя это знала — спиной чувствовала, как в метро, когда на тебя уставился кто-то, — чувствовала, что смотрит.

Она знает.

Она знает, что я смотрю.

Зрачок мигнул.

Вспышка. Короткая. Треть секунды. Дед правильно записал.

Сигарету уронила. Попятилась. Спиной в косяк дверной налетела, боли не почувствовала. Вошла в комнату. Штору задёрнула.

Лунный свет — белый, густой, неправильный — сквозь ткань ударил, как через марлю, залил всё. Полоса — в полметра широкая — по полу ползла. К ней. Медленно. Уверенно.

Бежала в коридор. Дверь захлопнула. К стене прижалась. Темнота. Окон нет в коридоре, слава богу. Стояла в темноте, дышала громко, дышала так, что сама себя не слышала.

Потом услышала.

Звук.

Тихий. Равномерный. Тук-тук-тук.

Не в дверь. В окно. Во все окна. Одновременно. Будто свет стучится. Просит.

Нет.

Требует.

Женя по стене сползла. На пол. Колени обхватила. Зажмурилась.

Тук-тук-тук.

Дед не бредил.

Дед знал.

И она теперь тоже.

Посмотрела же.

В темноте под веками Женя видела его — круг, зрачок, чёрный и без дна — и понимала, тошнотворно, ясно: оно не на Луне. Оно за ней. Луна — веко. Веко открылось.

Стук остановился.

Тишина. Такая, что холодильник слышно на кухне (тик-тик-тик), мыши в стене (или тараканы, неважно), кровь в ушах гудит.

Из-под дверной щели комнаты свет потёк. Белый. Холодный. Молочный.

По полу коридора. К ней.

* * *

Утро. Соседка снизу позвонила. Потом полиция. Дверь вскрыли.

Квартира пуста.

На балконе стоит старый латунный аппарат, в небо направлен. Шторы везде — не просто задёрнуты, а сорваны. С карнизами. Со штукатуркой кусками. На полу в коридоре — следы. Босые ноги. Женские. Размер тридцать семь. Они к двери ведут.

А дверь заперта. Изнутри.

На столе на кухне — чашка чая. Плёнка на поверхности. Нетронутая. И пустая пачка сигарет рядом.

Женю не нашли.

А Луна — обычная, с морями и кратерами, как всегда, — над Тулой висит. Спокойная.

Только один любитель астрономии из Воронежа в ту ночь в блоге писал: "Либрация странная. Плюс девять градусов. Надо перепроверить".

Три лайка получилось.

Один из них — с аккаунта Евгения.

Аккаунт создали после её исчезновения.