Лента контента

Литература — дело нежное, возвышенное, про душу. Так принято думать. На самом деле это профессия, где самолюбие в квадрате, конкуренция за каждое место в истории, ревность — как у оперных певцов, только хуже. Писатели бились. По-настоящему. Словом, кулаком, пистолетом.

Представьте: Ясная Поляна, 1861 год. Два великих русских писателя стоят друг напротив друга в гостиной у поэта Фета. Один уже потребовал дуэли — на ружьях, чтобы наверняка. Второй согласился. Пистолеты не понадобились. Но двери захлопнулись на семнадцать лет — и это, пожалуй, тоже своего рода дуэль.

**Толстой и Тургенев: семнадцать лет молчания**

Что случилось в том доме? Тургенев рассказал про дочь — дескать, воспитывает у девочки практические навыки, та штопает вещи для неимущих. Благородство. Добродетель. Толстой что-то сказал в ответ — резкое, как всегда. Тургенев обиделся. Толстой добавил ещё. И всё; пошло-поехало.

«Если вы будете продолжать так говорить, я дам вам по физиономии» — примерно так и звучало. Тургенев потребовал дуэли. Толстой согласился. Потом — несколько дней переписки, в которой оба извинялись и одновременно вновь оскорбляли друг друга. Дуэли не случилось. Но и разговора — тоже.

Семнадцать лет тишины. Потом Тургенев написал Толстому, умирая от рака позвоночника: «Великий писатель русской земли, вернитесь к литературному труду...» Толстой к тому времени увлёкся богом, крестьянским плугом и кожаными сапогами собственного пошива. Ответил — сдержанно. Трогательно? Наверное. Или просто — поздно.

**Хемингуэй против всех подряд**

Эрнест Хемингуэй был таким человеком, которому очень нравилось думать о себе как о самом мужественном писателе на планете. Рыбалка. Охота. Война. Бокс. Коррида. И вот этот показательный мачо садился за машинку — и писал про одиночество, усталость и смерть. Ирония.

Скотт Фицджеральд был его другом. Был. До тех пор, пока Хемингуэй не решил «помочь» — и написал в мемуарах «Праздник, который всегда с тобой» что-то настолько беспощадное, что это обсуждают до сих пор. Фицджеральд умер в 1940-м. Книга вышла в 1964-м — через несколько лет после смерти самого Хемингуэя. Удобно выстроено.

Фолкнер? Тоже досталось. «Фолкнер думает, что большие слова — это глубокие мысли», — говорил Хемингуэй. Фолкнер в долгу не остался: «Хемингуэй никогда не использовал слово, которое могло бы заставить читателя обратиться к словарю». Ни один не уступил; оба правы; оба — гении. Вот, собственно, и вся история.

**Набоков: человек, которому не нравился почти никто**

Владимир Набоков — особый случай. Он не дрался, не скандалил публично. Он уничтожал. Методично. С наслаждением и с некоторым изяществом, которое делало удары ещё более болезненными.

Достоевский? «Посредственный писатель с эпилептическими видениями». Стендаль — скучен. Камю — банален. Сартр — невыносим. Список можно тянуть долго; проще перечислить тех, кого уважал: Пушкин, Чехов, Толстой. Заметьте — исключительно мёртвые. Тех, кто уже не может ответить.

Пастернак получил Нобелевку за «Доктора Живаго». Набоков написал: роман плохой. Без объяснений. Просто плохой — и всё, идите домой. Высокомерие или честность? Смотря с какой стороны стоять.

**Пушкин и дуэль настоящая**

Пока мы рассуждаем о литературных перепалках — стоит вспомнить, что некоторые дуэли были по-настоящему настоящими.

Пушкин дрался больше двадцати раз за жизнь. Двадцати. Последняя — на Чёрной речке — оказалась последней не случайно. Дантес попал. Пушкин упал. Через двое суток — умер. И вот что странно: оба знали, что всё может плохо кончиться. Лермонтов повторил судьбу учителя. Тоже пистолет, тоже — навсегда. Может, для писателя смерть — тоже способ сказать последнее слово?

**Что осталось**

Все умерли. Книги — нет.

Тургенев и Толстой помирились — и оба вошли в учебники. Хемингуэй и Фолкнер стоят на одной полке, будто никогда и не грызлись. Набокова читают и любят — несмотря на всё его высокомерие, а может, отчасти и благодаря ему. Пушкин — памятник. Буквально.

Дуэли закончились. Литература — нет. И, может, именно потому что они так яростно, так по-детски, так смертельно серьёзно бились за своё место — эти книги и живут до сих пор. Ничего не написано спокойным сердцем. Всё — с кровью.

1861 год. Имение Степановка. Иван Тургенев и Лев Толстой, два величайших русских прозаика, стоят лицом к лицу, и один из них только что предложил другому дуэль. Настоящую — с пистолетами, секундантами и возможным трупом. Вопрос стоял не о литературе. Или всё-таки о ней?

Литературные битвы — это не метафора. Это буквально: писатели вызывали друг друга на дуэли, портили репутации, писали доносы, публично унижали и годами не здоровались. История мировой литературы — это не музей величия, а ринг, где слабаки не выживают.

Вернёмся в Степановку. Поводом для конфликта послужила дочь Тургенева — незаконнорождённая Полинет, которую он отдал на воспитание Виардо. Тургенев рассказывал за столом, как девочка чинит одежду бедным. Толстой, которому тогда шёл тридцать третий год и которого уже ломало от любой фальши, сказал примерно следующее: это лицемерие — заставлять девочку разыгрывать благотворительность, нарядив её в грязные тряпки ради эффекта. Тургенев побагровел. Потом крикнул: «Если вы будете продолжать в том же духе, я дам вам пощёчину!» Толстой ушёл. Вернулся. Прислал записку с вызовом на дуэль.

Дуэль не состоялась. Оба испугались? Нет. Просто друзья — Фет, Боткин, другие — метались между ними, уговаривали, смягчали формулировки. Тургенев написал извинительное письмо. Толстой ответил, что прощения не принимает. Они не разговаривали семнадцать лет.

Семнадцать.

Потом помирились — через письмо, в 1878-м. Но встретились лишь однажды, в Ясной Поляне, в 1880-м. Говорят, разговор был странный, натянутый; оба понимали, что время уже не то и они уже не те. Тургенев умер через три года. Толстой пережил его на двадцать семь лет и в конце жизни называл его «лучшим русским прозаиком», что, учитывая их историю, звучало не как похвала, а как надгробная надпись, написанная задним числом.

Но Толстой с Тургеневым — это почти джентльменская история. Хотите настоящей грязи? Достоевский и Тургенев. Вот где всё серьёзно.

Они познакомились в 1840-х, когда Достоевский ещё был никем — молодым военным инженером с рукописью в кармане. Тургенев к тому моменту уже печатался в «Отечественных записках», имел связи, репутацию. Достоевский раздражал его — напористостью, болезненной гордостью, манерой перебивать. А Тургеневу нравилась другая порода людей: рафинированные, европейски образованные, умеющие держать дистанцию. Достоевский дистанцию не умел. Он лез в душу с сапогами.

Спустя годы, уже после каторги, после «Преступления и наказания», после всего — Достоевский побывал в Бадене и встретил там Тургенева. Разговор вышел катастрофический. Тургенев рассуждал о том, что Россия должна учиться у Европы, что русскому народу ещё расти и расти. Достоевский взбесился. Потом написал в письме Майкову: «Тургенев... объявил мне, что он — немец, а не русский, и что немцы ему ближе». Это, конечно, преувеличение. Но и не совсем выдумка — Тургенев прожил большую часть жизни за границей, всё время рядом с Полиной Виардо, и Россию в каком-то смысле любил издалека, как любят что-то красивое, что лучше не трогать руками.

Достоевский высмеял Тургенева в «Бесах» — создал персонажа Кармазинова, писателя-западника, напыщенного, трусливого, самовлюблённого. Все современники сразу поняли, кто это. Тургенев тоже понял. Обиделся смертельно. Достоевский, судя по всему, был доволен.

Кто победил в этой битве? Зависит от того, что считать победой. Тургенев при жизни был популярнее, богаче, известнее в Европе. Достоевский умер в долгах, с эпилепсией, измотанный. Но через сто лет именно Достоевского читают в Оксфорде, Гарварде, Токио — как ключ к пониманию чего-то важного в человеке. Тургенева тоже читают, но иначе: с удовольствием, как тонкую, хорошую прозу.

А теперь — перенесёмся. Хемингуэй и Фицджеральд, Париж, 1920-е. Это уже другая история, более тёплая, почти братская — и от этого ещё более жестокая.

Они познакомились в «Диван де ля Пресс», в 1925-м. Фицджеральд только что опубликовал «Великого Гэтсби», который при жизни автора провалился — продажи были скромные, критики хвалили, но денег не было. Хемингуэй тогда ещё только писал «Фиесту». Фицджеральд влюбился в Хемингуэя — в его стиль, его мужицкую уверенность, его прозу без украшений. Рекомендовал его издателю Максвеллу Перкинсу. Пробивал ему дорогу. По сути, сделал первый шаг к собственному поражению.

Потому что Хемингуэй дружил с теми, кого уважал, и переставал дружить с теми, кто начинал его раздражать. Фицджеральд его раздражал всё сильнее — пьянством, слабостью, тем, как он позволял Зельде разрушать себя, тем, как жаловался. Хемингуэй жалобщиков не терпел. В «Празднике, который всегда с тобой», опубликованном посмертно, он описал Фицджеральда с почти клинической жестокостью: как тот напивался, впадал в панику, спрашивал, достаточно ли он мужчина... Там есть сцена в туалете кафе, от которой становится неловко даже читать — настолько она унизительна.

Фицджеральд умер в 1940-м, в 44 года, считая себя забытым. Хемингуэй пережил его на двадцать один год, получил Нобелевскую премию, стал легендой — и всё равно застрелился в 1961-м. Кто победил? Да никто. Это вообще не та история, где бывают победители.

Вот в чём штука с этими «битвами один на один»: они редко заканчиваются нокаутом. Чаще — размазанной ничьей, которую каждая сторона объявляет своей победой. Толстой называл Тургенева лучшим прозаиком — через семнадцать лет молчания. Достоевский всю жизнь спорил с Тургеневым — значит, помнил, значит, считал его достойным противником. Хемингуэй написал о Фицджеральде книгу — плохую книгу, злую, — но написал. Не промолчал.

Может, в этом и есть ответ. Настоящие литературные битвы не кончаются тем, что один побеждает, а другой проигрывает. Они кончаются тем, что оба остаются в истории — рядом, плечом к плечу, как два боксёра на одной фотографии. Слипшиеся. Неразделимые.

Толстой без Тургенева — это другой Толстой. Достоевский без Тургенева — тоже другой. Хемингуэй без Фицджеральда — страшно подумать, каким бы стал.

Враги делают нас точнее.