Лента контента

Про вагон Стас узнал совсем случайно. Да нет, не случайно — просто пришла ориентировка. Но до этого... ну, да пусть.Три года он работал диспетчером на пермской сортировочной. Ночные смены, одна за другой, как волны. Кофе из автомата — двадцать рублей за стакан, старый автомат, советский, кнопки жёлтые, и кофе из него... не то чтобы плохой. Просто кофе. Вот и всё.Двадцать третье октября. Среда. Без полуночи пришла ориентировка. Поезд 317, Москва — Владивосток, потерял вагон. Именно: потерял. Стас перечитал дважды, может, трижды; слово странное, да. Плацкартный, номер семь, отцепился где-то после Екатеринбурга, машинист заметил через сорок минут.Ну что ж. Бывает такое. Сцепка — штука не вечная, разбалтывается, разбалтывается, и вот — вагон уже стоит на перегоне где-нибудь, ждёт, пока его найдут и припаяют обратно. Не такая уж редкость, если подумать.Вот только не нашли. То есть нашли — но совсем не там.В Перми. На запасных путях, в третьем тупике, между цистернами с мазутом; запах, кстати, адский. Триста км от точки отцепки. Без локомотива. Стрелочники клялись (и вроде честно), что ничего не проходило мимо. Камеры на запасных путях? Да кому они нужны — вот их логика.Стас вышел с фонарём. Шумел фонарь, слегка жужжал; батарейки старые, наверное.Вагон стоял идеально ровно. Как припаркованный — если вообще можно так говорить о шестидесятитонной железной коробке. Зелёный, обшарпанный, жёлтая полоса вдоль — потёртая, видно, сотни раз люди руками по ней проходили. Номер семь. Табличка «Москва — Владивосток» на месте, буквы ещё читаются. Свет внутри. Тусклый, вагонный, такой жёлто-рыжий, знаешь, только в плацкартах такой бывает; где его берут, непонятно.Стас постучал.Тишина.Дверей — все четыре закрыты. Две спереди, две сзади. Стас прошёл вдоль вагона, дёргал за ручки (холодные, ледяные), светил фонарём в окна — шторки задёрнуты везде. Почти везде. Третье купе, вот там шторка чуть-чуть отогнута, щелка; сквозь неё видно — полка, белье, застелено красиво, в углах загнуто; как в армии, ну да.Вызвал бригаду.Монтировкой вскрыли переднюю дверь; замок вывернулся весь, с болтами, со всем этим механизмом, но щеколда на внутренней стороне держала; пришлось ломать по-настоящему. И первым делом — запах. Не то чтобы трупный (потом Стас долго это объяснял, не мог подобрать слова). Чай. Чёрный чай, крепкий, как у его бабки на даче, когда она его в стакане заваривала и забывала там на полчаса или ещё дольше. И что-то ещё — не нафталин, не совсем, но похоже; старая ткань, может быть, или просто время, накопившееся.Внутри — чистота.Не просто чистота. Патологическая чистота, знаешь? Тридцать шесть мест; восемнадцать полок внизу, восемнадцать наверху. Все застелены. Бельё свежее, казённое, жёсткое, с синими штампами РЖД. Подушки взбиты так, что рёбра видны. На каждом столике — Стас сосчитал, да, на каждом — подстаканник с чаем. Гранёные стаканы, советские, такие, которые все знают. Чай горячий. Стас дотронулся до одного, обжёгся; не ожидал.Тридцать шесть стаканов.Людей — ноль.Вещей — тоже ноль. Ни сумок, ни рюкзаков, ни забытых тапочек под полками. Мусорки пустые; пахнут так, будто их сейчас протёрли, может быть, минуту назад. На столике проводника — стопка квитанций. Стас взял верхнюю: «Принято 150 руб. за чай. Проводник Н.С. Козлова». Подпись круглая, аккуратная, учительская, что ли. Остальные — все одинаковые. Тридцать шесть квитанций, будто один шаблон.Туалеты; открыли — чистые до зуда, сухие, как образец на выставке. В одном из них зеркало запотело. Стас провёл пальцем; тепло. Совсем недавно кто-то там дышал. Минуту назад, может быть. Или два.Ладно.Он вышел, закурил (бросил три месяца назад, но сейчас — не до зелья, как говорится). И тут позвонил начальник смены. Голос у него был... такой голос, будто он одновременно разговаривает и пытается что-то проглотить; не совсем удачный звук. Нину Сергеевну Козлову нашли. Живую, здоровую, в форме РЖД. При исполнении. В вагоне №7 поезда 318; встречного; того, что из Владивостока в Москву ехал.Она сказала вот что: «Я никуда не уходила». Просто так, спокойно.И тут Стас — не испугался, нет. Он начал считать. Просто считать; как школьник задачу решает. Поезд 317 вышел из Екатеринбурга в 22:40. Вагон обнаружили в Перми в 00:15. Расстояние примерно триста километров. Без локомотива вагон физически не может проехать триста км; это невозможно. Даже под уклон; рельеф не тот, и стрелки на маршруте не трогали, это зафиксировано, это в системе.Поезд 318 в это время был под Тюменью. Полторы тысячи км восточнее.На следующий день Стас поехал к ней. Не по службе; его никто не просил. Просто — не мог. Чтоб не поехать, не мог. «Как магнитом», потом говорил; банально звучит, но он не литератор, он диспетчер, слов красивых не знает.Хрущёвка, второй этаж, герань в горшке на подоконнике, красная, цветёт. Открыла двери сразу; будто знала, что он придёт.Пятьдесят пять, может, пятьдесят семь лет; крупная, волосы седые, коротко стрижены, руки красные — от стирки белья, наверное, или просто от времени, от работы. Глаза карие. Спокойные. Зачем-то вот спокойствие больше всего испугало его потом; да, именно это — её спокойствие, как камень какой-то.— Нина Сергеевна, — начал он, поглупел, что ли, — я диспетчер. Я вашу... я вагон нашёл.— Знаю, — ответила она, — чай будете?Зачем он согласился — не понимает до сих пор. Он просто кивнул. Она принесла чай в гранёном стакане, с подстаканником; с тем самым. Никелированный, с гербом, такие в поездах с девяностых. Стас подстаканник узнал сразу.Чай обжигал.— Нина Сергеевна. Тридцать шесть пассажиров. Где они?Она размешивала сахар. Ложка звякала; мерно, как метроном, как часы, которые тикают.— Какие пассажиры?— Вагон был полный. Билеты проданы, все места выкуплены. Тридцать шесть.— Ну, выкуплены, так выкуплены, — плечо пожала, — я бельё раздала. За чай деньги собрала. Поезд поехал.— А потом? Что потом было?— А потом я работала. — Она посмотрела на него через стакан; пар поднимался, закрывал половину её лица. — Вагон ехал. Я в вагоне работала. Как обычно, как всегда; в чём дело-то?— Нина Сергеевна. Вагон стоял в тупике. Пустой. Без вас.Пауза. Откуда-то — соседняя квартира, может, или её телефон на тумбочке; какая-то песня начала играть, едва слышно. Стас не сразу понял что. Потом узнал. «Самолёты» — какая-то группа, «Нервы», кажется. «Ты улетаешь, я остаюсь...» Странный выбор, честно, для женщины такого возраста. Но кто его знает.— Вагон не останавливался, — сказала Нина Сергеевна медленно, как объясняют ребёнку что-то простое, — вагон ехал дальше. Я никуда не уходила. Я всех довезла до Владивостока. Как полагается.— До Влади... Нина Сергеевна, вас же со встречного поезда сняли. С 318. Вы обратно ехали.— Ну правильно. Довезла и обратно поехала; это же рейс; в этом вся суть и состоит.Стас допил чай. Руки дрожали немного; он стакан обеими руками сжал, чтобы не звенел об зубы.— Тридцать шесть человек, — повторил, — они сошли во Владивостоке? Все сошли?— Конечно. Все. — Улыбнулась она; улыбка нормальная, бабушкина, ничего странного. — Всех довезла целых и невредимых. Бельё собрала, сдала. Всё как в инструкции написано.Стас встал и ушёл.На лестнице остановился, спину прижал к стене. Из-за двери музыка всё ещё играла: «Самолёты в небе, самолёты...» Он телефон достал, базу открыл. Тридцать шесть пассажиров, вагон семь, поезд 317; фамилии, паспортные данные, все там. Начал звонить.Кравцов Д.А., место 15. Абонент недоступен.Ли Е.В., место 8. Недоступен.Третий, четвёртый, пятый; остальные. Все недоступны, вот так.Позвонил на вокзал Владивостока. Поезд 317 прибыл вовремя; вагон №7 в составе был. Проводник Козлова. Пассажиры вышли. Претензий никаких.Как — в составе? Вагон же в Перми стоит; Стас сам его вскрывал.Перезвонил. Ему подтвердили ещё раз: вагон прибыл, номер сверили по три раза; зелёный, жёлтая полоса, семёрка. Всё совпадает.Два вагона. Или один — в двух местах одновременно.Или...Ночью Стас вернулся на сортировочную. Вагон на месте, тёмный; свет уже не горел. Подошёл, фонарём светит. На стекле третьего купе, в той щели где шторка чуть отогнута, изнутри — запотело. И что-то там написано пальцем; буквы корявые, как детские:«МЫ ДОЕХАЛИ»Стас стоял, смотрел. Минуту. Пять. Фонарь подрагивал в руках.А потом надпись — он видел, точно видел, не воображение — начала дописываться. Сама. Буква за буквой, как будто кто-то с той стороны, невидимый, палец водит по стеклу.«А ВЫ?»Он фонарь бросил и побежал.За спиной (не оборачивался, нет, но слышал отчётливо) что-то лязгнуло. Сцепка. Стук железный, характерный; вагон трогается, уходит. И из темноты, из вагона, из этого запертого пустого вагона, тихо-тихо, будто из сломанного радио, песня играет.«Самолёты в небе, самолёты...»Уволился на следующий день.Вагон исчез через неделю; в бумагах написано — «списан, порезан на металл». Стас проверял: никто его на площадке не видел. Документы есть; вагона нет.Иногда, когда ночью не спится, он открывает сайт РЖД, смотрит расписание. Поезд 317 ходит. Вагон №7 всегда в составе. Билеты продаются. Люди их покупают.Куда приезжают — Стас не знает.Знать не хочет.Но песня — вот это странно — песня иногда в голове играет. Ночью, когда засыпаешь. Тихо, как из соседнего купе.«Ты улетаешь, я остаюсь...»И появляется вот эта штука; прямо невыносимо, до зуда в ладонях, хочется — купить билет. Просто купить. И сесть.