Лента контента

В час, когда луна поднимается над старой мельницей, а туман стелется по заливным лугам, просыпается тот, кого зовут Хранителем забытых колыбельных. Никто не знает, сколько ему лет — может, сто, а может, тысяча. Он живёт в дупле древнего дуба на краю деревни Тихие Росы, и каждую ночь выходит собирать то, что люди теряют во сне: мелодии, которые матери пели детям, но забыли к утру.

Хранитель похож на старого филина, но если присмотреться в лунном свете — увидишь, что глаза у него человеческие, добрые и бесконечно мудрые. Перья его отливают серебром, а когда он расправляет крылья, с них осыпаются крошечные звёзды, которые гаснут, не долетев до земли.

В эту ночь Хранитель почувствовал что-то необычное. В воздухе дрожала тонкая нота — не колыбельная, а детский плач, тихий и безутешный. Он расправил крылья и полетел над спящей деревней, над крышами, покрытыми инеем, над садами, где яблони видели сны о весне.

Звук привёл его к маленькому дому на окраине. В окне горела свеча, и за стеклом Хранитель увидел девочку лет семи. Она сидела на кровати, прижимая к груди старую тряпичную куклу, и плакала так тихо, будто боялась разбудить весь мир.

— Почему ты не спишь, маленькая? — спросил Хранитель, опустившись на подоконник.

Девочка не испугалась. Дети в час между полночью и рассветом видят то, что скрыто от взрослых, и принимают чудеса как должное.

— Я забыла, — прошептала она. — Забыла мамину песню. Она пела мне каждый вечер, а теперь мамы нет, и я не могу вспомнить ни одного слова. Как будто песня ушла вместе с ней.

Хранитель склонил голову. Он знал эту боль — боль утраченных мелодий, которые связывают нас с теми, кого мы любим.

— Как тебя зовут?

— Варя.

— Послушай меня, Варя. Колыбельные никогда не исчезают насовсем. Они живут в моём дупле, в хрустальных флаконах, и ждут, когда кто-то придёт за ними.

Глаза девочки заблестели — уже не от слёз, а от надежды.

— Правда? Вы можете найти мамину песню?

— Могу. Но мне нужна твоя помощь. Колыбельные хранятся не по именам, а по воспоминаниям. Расскажи мне что-нибудь о маме — что угодно.

Варя задумалась. Свеча на столе мигнула, тени заплясали по стенам.

— У мамы пахли руки, — сказала она наконец. — Лавандой и чем-то тёплым, как хлеб. И когда она пела, она всегда гладила меня по голове — вот так, от лба к затылку. И ещё... ещё она смеялась в середине песни, потому что я начинала зевать раньше, чем песня кончалась.

Хранитель закрыл глаза. Его перья засветились мягким светом, и Варя увидела, как вокруг него закружились крошечные искры — воспоминания, обретающие форму.

— Я знаю эту колыбельную, — сказал он. — Она пришла ко мне три зимы назад, в ночь первого снега. Она не хотела уходить от тебя, но ты так крепко спала от горя, что не слышала, как она стучалась в твои сны. И тогда я забрал её на хранение.

— Вы вернёте её мне?

— Верну. Но ты должна пообещать кое-что.

— Что угодно!

— Когда ты вырастешь и у тебя будут свои дети, ты споёшь им эту песню. А когда состаришься и слова начнут путаться, ты не будешь горевать — потому что я приду и сохраню её снова, для тех, кто будет любить её после тебя.

Варя кивнула так серьёзно, как умеют только дети.

Хранитель расправил крылья, и с каждого пера слетела нота — серебряная, звенящая, живая. Ноты закружились по комнате, сплетаясь в мелодию, и Варя узнала её мгновенно. Это была мамина песня — про луну, которая качает облака, про звёзды, которые шепчут сказки, про маленькую девочку, которая плывёт по реке сна в лодочке из лунного света.

Слова сами пришли на язык, будто никогда не уходили:

«Спи, моя радость, усни,
В небе погасли огни,
Луна за окошком стоит,
Сказку тебе говорит...»

Варя пела шёпотом, а слёзы катились по щекам — но это были другие слёзы, тёплые и лёгкие, как летний дождь. Она пела и чувствовала мамины руки на своих волосах, мамин запах, мамин смех в середине куплета.

Когда песня закончилась, Хранитель всё ещё сидел на подоконнике. Лунный свет серебрил его перья.

— Спасибо, — прошептала Варя. — Спасибо вам.

— Не благодари. Я всего лишь хранитель — а песня всегда была твоей. Она жила в твоём сердце, просто пряталась от боли. Теперь она вернулась домой.

Он расправил крылья, готовясь улететь, но Варя окликнула его:

— Подождите! А что вы делаете с колыбельными, за которыми никто не приходит?

Хранитель обернулся, и в его человеческих глазах мелькнула грусть, древняя, как сам мир.

— Я пою их ветру. И ветер разносит их по свету — вдруг кто-нибудь услышит и вспомнит. Вдруг кто-нибудь запоёт своему ребёнку песню, не зная, что это песня чьей-то прабабушки, которая пела её сто лет назад в маленькой деревне, которой больше нет на карте.

— Это красиво, — сказала Варя и зевнула.

Хранитель улыбнулся — насколько может улыбаться филин.

— Ложись спать, маленькая. До рассвета ещё далеко, а тебе нужно увидеть хорошие сны.

— А вы придёте ещё?

— Приду. Я прихожу ко всем, кто помнит свои колыбельные. Но ты не будешь меня видеть — ты будешь крепко спать. И это правильно.

Он взмахнул крыльями и растворился в лунном свете, оставив на подоконнике только крошечную серебряную звёздочку — ту, что не успела погаснуть.

Варя взяла её в ладони. Звёздочка была тёплой и пахла лавандой.

Девочка легла в кровать, прижала звёздочку к сердцу и закрыла глаза. Мамина колыбельная всё ещё звучала в её голове — тихо, нежно, бесконечно.

«Спи, моя радость, усни...»

И она уснула — глубоко и спокойно, как не спала уже три зимы.

А над деревней Тихие Росы летел Хранитель забытых колыбельных, и с его крыльев падали звёзды, и ветер нёс обрывки мелодий, и где-то далеко-далеко молодая мать, сама не зная почему, начала напевать своему малышу песню, которую никогда раньше не слышала — песню про луну, которая качает облака, про звёзды, которые шепчут сказки, про маленькую девочку в лодочке из лунного света.

Так колыбельные путешествуют сквозь время.

Так любовь не умирает.

Так ночь хранит то, что день забывает.

Спи, маленький читатель. Твоя колыбельная тоже где-то есть — может, в хрустальном флаконе в дупле древнего дуба, может, в памяти ветра, может, в сердце того, кто любит тебя. И если ты забудешь её — не бойся. Хранитель найдёт её и вернёт.

Он всегда возвращает.

Всегда.