Лента контента

Попробуй описать бога. Вот просто — сядь и опиши. Скорее всего, выйдет дедушка с бородой или какое-то туманное «нечто», от которого хочется зевать. У великих писателей, впрочем, получалось не намного лучше. Только — у каждого своё.

Джон Мильтон залез на эту гору первым — и, честно говоря, сломал её. «Потерянный рай», 1667 год. Бог у Мильтона говорит. Много. Длинными, торжественными периодами, от которых у современного читателя начинается нечто похожее на религиозное засыпание. Критики ещё в 18 веке заметили неловкую вещь: Сатана у Мильтона получился интереснее. Живее. Трагичнее. Бог скучен; Сатана харизматичен. Уильям Блейк прямо написал: Мильтон был «на стороне дьявола, сам того не понимая». Мильтон бы возмутился. Но поэма говорит за себя.

Достоевский подошёл иначе. Не описал — спрятал.

В «Братьях Карамазовых» бог появляется через разговоры людей, через боль, через невозможные вопросы Ивана — человека, не верящего ни во что, кроме логики и детских слёз. «Легенда о Великом инквизиторе» — пожалуй, самый честный разговор о боге в мировой литературе. Христос там молчит весь монолог, пока старик-инквизитор методично объясняет, почему свобода, которую предлагает бог, людям не нужна и вредна. В конце — Христос целует инквизитора в губы. Молча. Уходит. И непонятно: то ли это победа, то ли поражение; то ли ответ на все вопросы, то ли молчание как форма бегства. Достоевский, кажется, сам не знал. Именно поэтому — гениально.

У Булгакова — другое дело. В «Мастере и Маргарите» бог вообще за кадром. На сцене — Воланд. Дьявол. И он не злодей — он, пожалуй, единственный, кто справедлив. Казнит негодяев. Вознаграждает достойных. Устраивает хоть какой-то порядок. Получается, что в советском романе функцию бога выполняет дьявол — потому что официального бога нет, а порядок всё равно нужен. Булгаков написал это не с цинизмом, а с горькой иронией человека, который видел, что творится вокруг.

Стоп. Вот в чём суть: чем честнее писатель, тем труднее ему описать бога напрямую. Потому что напрямую — не работает. Не хватает слов. Или смелости. Или и того, и другого. Те, кто всё-таки пробовал, платили за это — репутацией, свободой, иногда жизнью.

Лев Толстой описывал бога методично, как инженер составляет технический регламент. Бог у позднего Толстого — это закон. Моральный закон. Любовь к ближнему, непротивление злу насилием, простота. Никаких чудес, никакого воскресения — Толстой вычеркнул всё это из Евангелия собственноручно, составив свою версию: «Краткое изложение Евангелия». Церковь его за это отлучила. Сам Толстой отнёсся к отлучению примерно как к плохой рецензии: неприятно, в целом ожидаемо. Граф, что с него взять.

Кафка бога не называл. Но описывал — постоянно. В «Процессе» Суд, который судит Йозефа К., — это он и есть. Непознаваемый. Недостижимый. Работающий по правилам, которых никто не объяснил. Обвинение неизвестно; закон недоступен; приговор вынесен заранее. Кафка был религиозным человеком — но такой вот религиозностью, от которой мурашки не по коже, а глубже: там, под рёбрами, где что-то тупо ноет, как зуб перед тем, как разболеться всерьёз.

Марк Твен не выдержал и написал прямо. «Письма с Земли», 1909 год, запрет на публикацию при жизни — сам же и запретил. Там Сатана пишет архангелам письма с наблюдениями за человечеством, удивлённо и почти научно. Твен раскладывал «человеческого бога» как энтомолог: тот обожает запах жертвоприношений, требует постоянных похвал, и устроил мир так, что боль в нём куда разнообразнее и изощрённее, чем удовольствие. Написано незадолго до смерти. Без надежды на публикацию. Видимо, надо было высказаться.

Борхес — полная противоположность. У него бог — это лабиринт. Или библиотека. Или алеф — точка, в которой помещается всё одновременно. Непознаваем не потому что жесток или равнодушен, а потому что бесконечен. А человеческий ум — конечен. И всё. «Вавилонская библиотека» — лучшее описание бога через его отсутствие: бесконечный текст, содержащий все возможные смыслы, и именно поэтому — ни одного конкретного.

Салман Рушди описал бога — и получил фетву. «Сатанинские стихи», 1988 год. Там Пророк получает откровения, но в какой-то момент неясно: от бога ли? Или от Сатаны, искусно притворившегося? Рушди копнул в самое страшное — в тот момент, когда человек не может отличить голос истины от голоса обмана. Аятолла Хомейни ответил немедленно. Рушди скрывался девять лет. Переводчик книги в Японии был убит. Итальянский переводчик — ранен. Вот цена одного вопроса.

Если разложить всё это — а зачем раскладывать, и так понятно: Мильтон сделал бога скучным. Достоевский сделал его молчаливым. Булгаков передал его функции дьяволу. Толстой переписал заново. Кафка превратил в бюрократию. Твен высмеял. Борхес растворил в бесконечности. Рушди усомнился в самом источнике. Каждый описывал — своего. Того, которого видел, или которого боялся, или которого хотел.

И вот что интересно: ни у одного не вышло ничего общего.

Может, это и есть ответ.