Белый Клык

Часть I. Глава I. По следу мяса

Тёмный еловый лес хмуро глядел с обоих берегов замёрзшего русла. Недавний ветер сорвал с деревьев белый покров инея, и в меркнущем свете они словно клонились друг к другу, чёрные и зловещие. Безмолвие, необъятное, царило над землёй. Сама земля была пустыней — безжизненной, недвижной, такой одинокой и стылой, что дух её был даже не духом печали. В нём чудился намёк на смех, но смех этот был страшнее всякой печали — смех, безрадостный, как усмешка сфинкса, смех, холодный, как мороз, и причастный к суровости всего непреложного. То была властная, никому не передаваемая мудрость вечности, смеявшаяся над тщетой жизни и над её усилиями. То была Глушь — дикая, оледеневшая сердцем Северная глушь.

И всё же в этой земле была жизнь, бросавшая ей вызов. По замёрзшему руслу с трудом пробиралась вереница похожих на волков собак. Их щетинистая шерсть заиндевела. Дыхание застывало в воздухе, едва вырвавшись изо рта, вздымалось клубами пара, оседало на шерсти и обращалось в кристаллики инея. На собаках была кожаная упряжь, кожаные постромки тянулись к волочившимся сзади нартам. Нарты были без полозьев. Сделанные из прочной берёсты, они всей плоскостью лежали на снегу. Передний край их загибался кверху свитком, чтобы подминать под себя вал рыхлого снега, что вздымался перед ними, точно волна. На нартах, крепко притянутый ремнями, покоился длинный, узкий продолговатый ящик. Были там и другие вещи — одеяла, топор, кофейник и сковорода; но всё пространство занимал этот длинный, узкий продолговатый ящик, и он бросался в глаза первым.

Впереди собак, на широких лыжах-снегоступах, тяжело шагал человек. Позади нарт с трудом брёл второй. А на нартах, в ящике, лежал третий, чей труд был окончен, — человек, которого Глушь одолела и сломила, пока не отняла у него силу двигаться и бороться навсегда. Глушь не любит движения. Жизнь для неё — оскорбление, ибо жизнь есть движение; а Глушь неизменно стремится уничтожить движение. Она сковывает воду, чтобы та не бежала к морю; она гонит сок из деревьев, покуда те не промёрзнут до могучей своей сердцевины; но с наибольшей яростью и беспощадностью Глушь травит и гнёт к покорности человека — человека, самое неугомонное из всего живого, вечно бунтующего против приговора, гласящего, что всякое движение в конце концов должно прийти к неподвижности.

Но впереди и позади, неустрашимые и несломленные, шагали двое, кто...