Глава 14 из 25

Глава VI. Голод

Долгий путь Серого Бобра завершился, когда весна была уже на пороге. Стоял апрель, и Белому Клыку исполнился год, когда он притащил нарты в родные стойбища и Мит-са освободил его от упряжи. Хотя ему было ещё далеко до полного роста, Белый Клык, уступая одному лишь Лип-липу, был самым крупным годовалым псом в становище. И от отца-волка, и от Кичи он унаследовал стать и силу, и уже мерился в кости со взрослыми собаками. Но тело его ещё не налилось. Он был поджар и долговяз, и сила его была скорее жилистой, чем грузной. Шерсть у него была настоящего волчьего серого цвета, и с виду он был вылитый волк. Четверть собачьей крови, доставшаяся ему от Кичи, не оставила на его облике никакого следа, хотя и сыграла свою роль в складе его души.

Он бродил по становищу, со степенным довольством узнавая тех богов, которых знал до долгого странствия. Были там и собаки — щенки, подраставшие, как и он сам, и взрослые псы, которые вовсе не казались теперь такими огромными и грозными, какими они запечатлелись в его памяти. К тому же он и боялся их меньше прежнего, разгуливая среди них с некой небрежной непринуждённостью, столь же новой для него, сколь и приятной.

Был там Бэсик, седой старый пёс, которому в дни его молодости стоило лишь оскалить клыки, чтобы Белый Клык съёжился и, пригибаясь, убрался прочь. От него Белый Клык в былые времена постиг всю меру собственной ничтожности; и от него же ему предстояло теперь узнать, какая в нём самом произошла перемена и как далеко он ушёл вперёд. Пока Бэсик слабел с возрастом, Белый Клык набирался юной силы.

Именно у разделки только что убитого лося Белый Клык узнал, как переменилось его положение в собачьем мире. Он раздобыл себе копыто и часть голени, к которой пристал изрядный кусок мяса. Отойдя подальше от общей свалки других собак — по правде говоря, укрывшись за кустами, — он пожирал свою добычу, как вдруг на него налетел Бэсик. Прежде чем Белый Клык успел сообразить, что делает, он дважды полоснул незваного гостя и отскочил в сторону. Бэсик был поражён дерзостью и быстротой его натиска. Он стоял, тупо уставившись через пространство на Белого Клыка, а между ними лежала сырая, красная голяшка.

Бэсик был стар и уже успел узнать, как растёт отвага у собак, которых он привык задирать. Горькие то были уроки, но, хочешь не хочешь, он их проглатывал, призывая на помощь всю свою мудрость, чтобы с ними сладить. В прежние дни он в приступе праведного гнева кинулся бы на Белого Клыка. Но теперь угасающие силы не позволяли ему такого. Он яростно ощетинился и грозно посмотрел через голяшку на Белого Клыка. А Белый Клык, в котором ожила немалая доля прежнего благоговейного страха, будто увял, ушёл в себя и сделался меньше ростом, лихорадочно ища в уме способ отступить не слишком бесславно.

И вот тут-то Бэсик оплошал. Удовольствуйся он свирепым и грозным видом — всё бы сошло гладко. Белый Клык, уже готовый отступить, отступил бы и оставил ему мясо. Но Бэсик не стал ждать. Он счёл победу уже одержанной и шагнул к мясу. Когда он небрежно наклонил голову, чтобы обнюхать его, Белый Клык слегка ощетинился. Даже тогда Бэсику ещё не поздно было спасти положение. Стой он просто над мясом, задрав голову и злобно косясь, Белый Клык в конце концов убрался бы прочь. Но запах свежего мяса ударил Бэсику в ноздри, и жадность толкнула его вцепиться в него зубами.

Этого Белый Клык уже стерпеть не мог. После месяцев владычества над своими же товарищами по упряжке было выше его сил стоять сложа лапы, пока другой пожирает мясо, принадлежащее ему. Он ударил, по своему обыкновению, без предупреждения. Первым же взмахом клыков он изодрал правое ухо Бэсика в клочья. Тот опешил от внезапности удара. Но с той же внезапностью происходили и другие вещи, самые прискорбные. Его сбили с ног. Ему прокусили горло. Пока он силился встать, молодой пёс дважды вонзил зубы ему в плечо. Быстрота ошеломляла. Бэсик тщетно рванулся к Белому Клыку, вхолостую лязгнув зубами в пустоту с оскорблённым щёлканьем. В следующий миг ему располосовали нос, и он, шатаясь, попятился прочь от мяса.

Теперь всё переменилось наоборот. Белый Клык стоял над голяшкой, ощетинившийся и грозный, а Бэсик стоял поодаль, готовясь к отступлению. Он не смел рискнуть схваткой с этой молодой молнией и снова, ещё горше, познал бессилие подступающей старости. Он героически пытался сохранить достоинство. Спокойно повернувшись спиной к молодому псу и голяшке, будто и то и другое было ниже его внимания и недостойно его взгляда, он величаво удалился. И только скрывшись из виду, остановился зализать свои кровоточащие раны.

На Белого Клыка всё это подействовало так, что он проникся большей верой в себя и большей гордостью. Он ступал среди взрослых собак уже не так осторожно; повадка его с ними стала менее уступчивой. Не то чтобы он нарочно нарывался на драку. Отнюдь. Но на своём пути он требовал уважения. Он отстаивал своё право идти куда хочет, не подвергаясь нападкам, и не уступал дороги ни одной собаке. С ним приходилось считаться, вот и всё. Им уже нельзя было пренебрегать и его нельзя было не замечать, как оно велось со щенками и как по-прежнему велось со щенками, что ходили с ним в одной упряжке. Те убирались с дороги, уступали её взрослым собакам и под принуждением отдавали им мясо. Но Белого Клыка — нелюдимого, одинокого, угрюмого, едва глядевшего по сторонам, грозного, отпугивающего своим видом, отчуждённого и чужого — озадаченные старшие приняли как равного. Они скоро научились оставлять его в покое, не отваживаясь ни на враждебные выходки, ни на дружеские заигрывания. Оставляли в покое его — он оставлял в покое их; такой порядок вещей они после нескольких стычек нашли наиболее желательным.

В разгар лета с Белым Клыком приключилось одно происшествие. Бесшумно, по своему обыкновению, труся к новому вигваму, поставленному на краю становища, пока он был в отлучке с охотниками, промышлявшими лося, он лицом к лицу столкнулся с Кичи. Он остановился и посмотрел на неё. Он смутно помнил её, но всё же помнил, а этого нельзя было сказать о ней. Она вздёрнула губу над клыками в прежнем угрожающем оскале, и память его прояснилась. Забытое щенячество, всё, что было связано с этим знакомым оскалом, разом нахлынуло на него. Прежде чем он узнал богов, она была для него осью, вокруг которой вращалась вселенная. Старые, привычные чувства тех дней вернулись к нему, поднялись в нём волной. Он радостно кинулся к ней, а она встретила его хитрыми клыками, распоровшими ему щёку до кости. Он не понимал. Он попятился, растерянный и озадаченный.

Но вины Кичи в том не было. Волчица не создана помнить своих детёнышей, рождённых год с лишним тому назад. Оттого-то она и не помнила Белого Клыка. Он был чужим зверем, пришельцем; а нынешний её выводок давал ей право негодовать на такое вторжение.

Один из щенков подполз к Белому Клыку. Они были единоутробными братьями, только сами того не знали. Белый Клык с любопытством обнюхал щенка, и тут Кичи бросилась на него, распоров ему морду во второй раз. Он отступил ещё дальше. Все прежние воспоминания и связи опять угасли и вернулись в могилу, из которой были подняты. Он смотрел на Кичи, вылизывавшую своего щенка и то и дело останавливавшуюся, чтобы зарычать на него. Она ничего для него не значила. Он научился обходиться без неё. Смысл её был позабыт. Ей не было места в его порядке вещей, как ему не было места в её.

Он всё ещё стоял, тупой и растерянный, с забытыми воспоминаниями, недоумевая, к чему всё это, когда Кичи напала на него в третий раз, вознамерившись прогнать его прочь от этого места. И Белый Клык позволил себя прогнать. Это была самка его породы, а закон его породы гласил, что самцы не должны драться с самками. Он ничего не знал об этом законе, ибо то было не отвлечённое умозаключение, не что-то приобретённое опытом жизни. Он знал это как тайное побуждение, как веление инстинкта — того самого инстинкта, что заставлял его выть ночами на луну и звёзды и что заставлял его страшиться смерти и неведомого.

Проходили месяцы. Белый Клык становился крепче, тяжелее и плотнее, а нрав его развивался по путям, начертанным наследственностью и средой. Наследственность его была тем живым веществом, которое можно уподобить глине. В ней таилось множество возможностей, её можно было вылепить в самые разные формы. Среда служила той рукой, что мнёт глину, придаёт ей определённый вид. Так, если бы Белый Клык никогда не пришёл к кострам человека, Пустыня вылепила бы из него настоящего волка. Но боги дали ему иную среду, и он был вылеплен в собаку — довольно волчьего склада, но всё же собаку, а не волка.

И вот, сообразно глине его природы и давлению окружения, нрав его отливался в определённую, особую форму. От этого было не уйти. Он делался всё угрюмее, всё нелюдимее, всё одиноче, всё свирепее; а собаки всё яснее убеждались, что лучше жить с ним в мире, нежели во вражде, а Серый Бобр с каждым днём ценил его всё дороже.

Белый Клык, казалось, воплощал в себе силу во всех своих качествах, и всё же страдал одной непреходящей слабостью. Он не мог сносить, когда над ним смеются. Людской смех был ему ненавистен. Пусть себе смеются меж собой над чем угодно, только не над ним, — и он не обращал на это внимания. Но стоило смеху обратиться на него, как он приходил в самую страшную ярость. Важный, полный достоинства, сумрачный, он от смеха бесновался до нелепости. Смех до того оскорблял и выводил его из себя, что часами он вёл себя как демон. И горе той собаке, что в такие минуты попадалась ему на пути. Он слишком хорошо знал закон, чтобы срывать зло на Сером Бобре: за Серым Бобром были дубина и божественная власть. Но за собаками не было ничего, кроме пустого пространства, и в это пространство они и разбегались, едва появлялся Белый Клык, обезумевший от смеха.

На третьем году его жизни на индейцев Маккензи обрушился великий голод. Летом не было рыбы. Зимой карибу свернули со своих привычных троп. Лоси стали редки, кролики почти исчезли, хищные и промысловые звери гибли. Лишённые обычной пищи, обессиленные голодом, они набрасывались друг на друга и пожирали друг друга. Выживали лишь сильнейшие. Боги Белого Клыка всегда были охотящимися существами. Старики и слабые среди них умирали от голода. В становище стоял плач: женщины и дети отказывали себе во всём, лишь бы жалкие крохи попали в животы тощих, впалоглазых охотников, что бродили по лесу в тщетной погоне за мясом.

До такой крайности дошли боги, что ели мягко выделанную кожу своих мокасин и рукавиц, а собаки сгрызали упряжь со своих спин и даже кнутовища. Собаки поедали и друг друга, и боги тоже поедали собак. Первыми съедали самых слабых и самых негодных. Собаки, ещё остававшиеся в живых, смотрели и понимали. Несколько самых смелых и разумных покинули костры богов, обратившиеся ныне в бойню, и бежали в лес, где в конце концов околели с голоду или были съедены волками.

В эту пору бедствий Белый Клык тоже улизнул в леса. Он был приспособлен к такой жизни лучше прочих собак, ибо ему служила подспорьем наука его щенячьих лет. Особенно искусен он стал в подкарауливании мелкой живности. Он часами лежал, притаившись, следя за каждым движением осторожной белки, выжидая с терпением, столь же огромным, как терзавший его голод, пока белка не решится спуститься на землю. Но и тогда Белый Клык не спешил. Он выжидал, пока не убеждался, что ударит прежде, чем белка успеет добраться до спасительного дерева. Тогда, и только тогда, он вылетал из своего укрытия серым снарядом, невероятно стремительным, никогда не дававшим промаха, — и убегавшая белка убегала недостаточно быстро.

Как ни был он удачлив с белками, одна беда мешала ему прожить на них и разжиреть. Белок не хватало. Оттого приходилось охотиться на дичь ещё мельче. Порой голод так его донимал, что он не гнушался выкапывать лесных мышей из их норок в земле. Не брезговал он и схваткой с лаской, столь же голодной, как он сам, и во много раз более свирепой.

В самые лютые тиски голода он крадучись возвращался к кострам богов. Но в самый стан он не заходил. Он таился в лесу, избегая быть замеченным, и обкрадывал силки в те редкие часы, когда в них попадалась дичь. Он даже вытащил кролика из силка Серого Бобра в ту пору, когда сам Серый Бобр, шатаясь и спотыкаясь, брёл по лесу, то и дело садясь передохнуть от слабости и одышки.

Однажды Белый Клык повстречал молодого волка, тощего и облезлого, разбитого голодом. Не будь он сам голоден, Белый Клык, быть может, пошёл бы с ним и в конце концов нашёл бы дорогу в стаю, к своим диким собратьям. А так он загнал молодого волка, убил его и съел.

Судьба, казалось, ему благоволила. Всегда, когда пищи было туже всего, он находил, кого убить. И опять же, когда он был слаб, ему везло, что никто из крупных хищников на него не набрёл. Так, он был силён от двух дней сытной еды, что дала ему пойманная рысь, когда голодная волчья стая налетела на него во весь опор. То была долгая, жестокая погоня, но он был откормлен лучше их и в конце концов ушёл от них. И не только ушёл, но, сделав широкий круг и вернувшись по своему следу, прихватил одного из своих измождённых преследователей.

После этого он покинул те края и перебрался в долину, где появился на свет. Здесь, в старом логове, он повстречал Кичи. Верная своим прежним повадкам, она тоже бежала от негостеприимных костров богов и вернулась в старое убежище, чтобы принести потомство. Из этого выводка, когда явился Белый Клык, в живых оставался лишь один, да и тому не суждено было жить долго. Юной жизни мало что светило в такой голод.

Кичи встретила своего взрослого сына отнюдь не ласково. Но Белый Клык не огорчился. Он перерос свою мать. И потому он философски повернул назад и потрусил вверх по ручью. У развилки он свернул влево, где отыскал логово рыси, с которой он и мать некогда дрались. Здесь, в заброшенном логове, он расположился и отдыхал целый день.

В начале лета, в последние дни голода, он встретил Лип-липа, который тоже подался в леса, где влачил жалкое существование.

Белый Клык наткнулся на него нежданно. Труся навстречу друг другу вдоль подножия высокого обрыва, они обогнули каменный выступ и очутились нос к носу. Оба замерли в мгновенной тревоге и подозрительно оглядели друг друга.

Белый Клык был в превосходном теле. Охота его была удачлива, и целую неделю он ел досыта. Он даже отяжелел от последней добычи. Но едва он взглянул на Лип-липа, как шерсть у него дыбом встала по всему хребту. То была невольная дыбь, тот телесный отклик, что в прошлом всегда сопутствовал душевному состоянию, порождённому в нём измывательствами и травлей Лип-липа. Как в былые дни он щетинился и рычал при виде Лип-липа, так теперь, сам собою, ощетинился и зарычал. Он не стал терять времени. Дело было сделано основательно и споро. Лип-лип попытался попятиться, но Белый Клык ударил его крепко, плечом в плечо. Лип-лип был опрокинут и покатился на спину. Зубы Белого Клыка впились в тощее горло. Началась предсмертная борьба, во время которой Белый Клык, напрягши лапы, расхаживал вокруг и наблюдал. Потом он двинулся дальше и потрусил вдоль подножия обрыва.

Однажды, вскоре после того, он вышел на опушку леса, где узкая полоса открытой земли спускалась к Маккензи. Он бывал на этом месте прежде, когда оно было голым, но теперь его занимало становище. Всё ещё скрытый среди деревьев, он остановился оценить обстановку. Виды, звуки и запахи были ему знакомы. То было прежнее становище, перенесённое на новое место. Но виды, звуки и запахи разнились от тех, что он застал, когда бежал отсюда. Не было ни скулежа, ни воя. До слуха его донеслись довольные звуки, и, услыхав сердитый женский голос, он понял, что это гнев из сытого желудка. И в воздухе пахло рыбой. Была еда. Голод миновал. Он смело вышел из леса и потрусил в стан прямиком к вигваму Серого Бобра. Серого Бобра там не было; но Клу-куч встретила его радостными возгласами и целой свежепойманной рыбиной, и он улёгся дожидаться прихода Серого Бобра.