Глава 25 из 25

Глава V. Спящий волк

Как раз в ту пору газеты пестрели заголовками о дерзком побеге каторжника из тюрьмы Сан-Квентин. Это был свирепый человек. Он вышел из рук создателя неудачным. Уже при рождении в нём было заложено что-то не то, а лепка, которой его подвергло общество, ничем ему не помогла. Руки общества грубы, и этот человек являл собою разительный образчик их изделия. Он был зверь — зверь в человеческом обличье, правда, но всё же зверь до того страшный, что вернее всего назвать его хищником.

В тюрьме Сан-Квентин он оказался неисправим. Наказания не сломили его духа. Он мог умереть немым безумцем, дерясь до последнего вздоха, но жить укрощённым не мог. Чем яростнее он сопротивлялся, тем суровее обходилось с ним общество, и единственным следствием этой суровости было то, что он свирепел ещё больше. Смирительные рубашки, голод, побои и дубинки — вот неверное лекарство для Джима Холла; но именно его-то он и получал. Такое обращение выпадало на его долю с той поры, когда он был ещё маленьким рыхлым мальчишкой в трущобах Сан-Франциско — мягкой глиной в руках общества, готовой принять любую форму.

Во время третьего своего срока Джим Холл столкнулся с надзирателем, который был почти таким же зверем, как он сам. Надзиратель обходился с ним несправедливо, наговаривал на него начальнику тюрьмы, лишал зачётов, преследовал его. Разница между ними была лишь в том, что у надзирателя имелись связка ключей и револьвер. У Джима Холла были только голые руки и зубы. Но однажды он бросился на надзирателя и вцепился зубами ему в горло, точно зверь из джунглей.

После этого Джима Холла посадили в карцер для неисправимых. Он прожил там три года. Карцер был железный — и пол, и стены, и потолок. Он ни разу его не покинул. Он не видел ни неба, ни солнечного света. Днём здесь стояли сумерки, ночью — чёрная тишина. Он был в железной могиле, погребённый заживо. Он не видел человеческого лица, не говорил ни с одной живой душой. Когда ему просовывали еду, он рычал, как дикий зверь. Он ненавидел всё на свете. Днями и ночами он ревел, изливая свою ярость на вселенную. Неделями и месяцами он не издавал ни звука, а чёрная тишина выедала ему самую душу. Он был человеком и чудовищем, таким жутким исчадием страха, какое лишь чудится в бреду помутившегося рассудка.

И вот однажды ночью он бежал. Тюремщики уверяли, что это невозможно, и всё же карцер оказался пуст, а на пороге, наполовину внутри, наполовину снаружи, лежало тело мёртвого надзирателя. Ещё двое убитых надзирателей отмечали его путь через тюрьму к наружным стенам, и он расправился с ними голыми руками, чтобы не поднимать шума.

Он был вооружён оружием убитых надзирателей — живой арсенал, что мчался по холмам, преследуемый организованной мощью общества. За его голову назначили щедрую награду золотом. Алчные фермеры охотились на него с дробовиками. Его кровь могла погасить закладную на ферму или отправить сына в колледж. Ревнители общественного блага снимали со стен ружья и пускались за ним в погоню. По следу его кровоточащих ног шла свора ищеек. А сыщики закона, наёмные бойцовые псы общества, с телефоном, телеграфом и специальным поездом днём и ночью не сходили с его следа.

Порой они настигали его, и одни встречали его лицом к лицу, как герои, а другие в панике неслись напролом сквозь колючую проволоку, на потеху всей стране, читавшей об этом за завтраком. После таких стычек убитых и раненых свозили обратно в города, а их место занимали новые охотники, жаждавшие поучаствовать в травле.

А потом Джим Холл исчез. Ищейки тщетно рыскали, потеряв след. Безобидных владельцев ранчо в глухих долинах останавливали вооружённые люди и заставляли назвать себя; а тем временем останки Джима Холла обнаруживали на десятке горных склонов жадные до кровавых денег претенденты.

Между тем в Сьерра-Висте газеты читали не столько с интересом, сколько с тревогой. Женщины боялись. Судья Скотт отмахивался и посмеивался, но не без причины для беспокойства, ибо именно в последние дни его судейства перед ним стоял Джим Холл и выслушивал приговор. И в открытом зале суда, на глазах у всех, Джим Холл объявил, что настанет день, когда он отомстит судье, вынесшему ему приговор.

На сей раз Джим Холл был прав. Он был невиновен в том преступлении, за которое его осудили. Это был, на языке воров и полиции, случай «подставы». Джима Холла «подвели под статью» и упрятали в тюрьму за преступление, которого он не совершал. Ввиду двух прежних судимостей судья Скотт назначил ему пятьдесят лет заключения.

Судья Скотт не знал всего и не ведал, что стал соучастником полицейского сговора, что улики были состряпаны и подкреплены лжесвидетельством, что Джим Холл невиновен в приписанном ему преступлении. А Джим Холл, со своей стороны, не знал, что судья Скотт всего лишь пребывает в неведении. Джим Холл был уверен, что судья знал всё и заодно с полицией творил чудовищную несправедливость. И вот, когда судья Скотт огласил приговор — пятьдесят лет живой смерти, — Джим Холл, ненавидевший всё в обществе, что обошлось с ним так несправедливо, вскочил и забушевал в зале суда, пока его не свалили полдюжины его синемундирных врагов. Судья Скотт был для него замковым камнем в своде несправедливости, и на судью Скотта он излил чаши своего гнева и обрушил угрозы грядущей мести. Затем Джим Холл отправился в свою живую смерть… и бежал.

Обо всём этом Белый Клык ничего не знал. Но между ним и Алисой, женой хозяина, существовала тайна. Каждую ночь, когда Сьерра-Виста укладывалась спать, она вставала и впускала Белого Клыка ночевать в большой зал. Ведь Белый Клык не был комнатной собакой, и спать в доме ему не полагалось; поэтому каждое утро, спозаранку, она спускалась и выпускала его прежде, чем семья просыпалась.

В одну из таких ночей, когда весь дом спал, Белый Клык проснулся и лежал совсем тихо. И совсем тихо он потянул носом воздух и прочёл в нём весть о присутствии чужого бога. И до слуха его донёсся шум движений чужого бога. Белый Клык не разразился яростным лаем. Не в его это было обычае. Чужой бог ступал бесшумно, но Белый Клык ступал ещё бесшумнее, ибо на нём не было одежды, которая тёрлась бы о тело. Он крался следом, безмолвно. В глуши он охотился на живую дичь, бесконечно пугливую, и знал цену внезапности.

Чужой бог остановился у подножия большой лестницы и прислушался, а Белый Клык замер, словно мёртвый, — так неподвижен он был, наблюдая и выжидая. Эта лестница вела наверх, к бесценному хозяину и к самому дорогому его достоянию. Шерсть на Белом Клыке ощетинилась, но он ждал. Нога чужого бога поднялась. Он начал восхождение.

Тут-то Белый Клык и ударил. Он не подал никакого предупреждения, никаким рычанием не выдал своего намерения. В прыжке он взметнул своё тело в воздух и обрушился чужому богу на спину. Белый Клык вцепился передними лапами в плечи человека и в тот же миг вонзил клыки ему в затылок. Он держался лишь мгновение — достаточно, чтобы опрокинуть бога навзничь. Вместе они рухнули на пол. Белый Клык отскочил в сторону и, едва человек попытался подняться, снова кинулся на него, полосуя клыками.

Сьерра-Виста проснулась в тревоге. Шум внизу был такой, будто там сцепились два десятка бесов. Гремели револьверные выстрелы. Мужской голос вскрикнул один раз в ужасе и муке. Слышалось яростное рычание и грызня, и надо всем этим стоял грохот и звон разбиваемой мебели и стекла.

Но почти так же быстро, как поднялась, суматоха улеглась. Схватка длилась не больше трёх минут. Перепуганные обитатели дома столпились наверху лестницы. Снизу, будто из бездны мрака, доносился булькающий звук, словно воздух пробивался сквозь воду. Порой это бульканье становилось свистящим, почти как присвист. Но и оно вскоре стихло и оборвалось. И тогда из темноты не поднималось уже ничего, кроме тяжёлого прерывистого дыхания какого-то существа, отчаянно борющегося за глоток воздуха.

Уидон Скотт нажал кнопку, и лестница вместе с нижним залом залились светом. Затем он и судья Скотт, с револьверами в руках, осторожно спустились. В этой осторожности не было нужды. Белый Клык сделал своё дело. Среди обломков опрокинутой и разбитой мебели, отчасти на боку, спрятав лицо под рукою, лежал человек. Уидон Скотт нагнулся, отвёл руку и повернул лицо человека вверх. Зияющая рана на горле объясняла причину его смерти.

— Джим Холл, — сказал судья Скотт, и отец с сыном многозначительно переглянулись.

Затем они обернулись к Белому Клыку. Он тоже лежал на боку. Глаза его были закрыты, но веки чуть приподнялись, силясь взглянуть на них, склонившихся над ним, и хвост заметно дрогнул в тщетной попытке вильнуть. Уидон Скотт погладил его, и в горле у него заворчало ответное рычание. Но это было в лучшем случае слабое рычание, и оно быстро смолкло. Веки его опустились и сомкнулись, и всё тело словно обмякло и распласталось по полу.

— Ему конец, бедняге, — пробормотал хозяин.

— Ну, это мы ещё посмотрим, — возразил судья и направился к телефону.

— Откровенно говоря, у него один шанс из тысячи, — объявил хирург, провозившись над Белым Клыком полтора часа.

Заря пробивалась в окна, приглушая свет электрических ламп. За исключением детей, вся семья собралась вокруг хирурга, чтобы услышать его приговор.

— Одна задняя нога сломана, — продолжал он. — Три ребра сломаны, и по меньшей мере одно из них пробило лёгкое. Он потерял почти всю кровь. Весьма вероятны внутренние повреждения. Должно быть, его топтали. Не говоря уже о трёх сквозных пулевых ранах. Один шанс из тысячи — это, право, ещё оптимистично. У него и одного из десяти тысяч нет.

— Но нельзя упустить ни единого шанса, который мог бы ему помочь, — воскликнул судья Скотт. — О расходах не думайте. Просветите его рентгеном — чем угодно. Уидон, немедленно телеграфируй в Сан-Франциско доктору Николсу. Никакого упрёка вам, доктор, вы понимаете; но у него должно быть преимущество любого шанса.

Хирург снисходительно улыбнулся.

— Разумеется, понимаю. Он заслуживает всего, что можно для него сделать. За ним нужно ухаживать, как ухаживали бы за человеком, за больным ребёнком. И не забудьте о том, что я сказал вам насчёт температуры. Я вернусь снова к десяти часам.

Белый Клык получил должный уход. Предложение судьи Скотта нанять опытную сиделку было с негодованием отвергнуто девушками, которые сами взялись за это дело. И Белый Клык всё же выиграл тот единственный шанс из десяти тысяч, в котором отказал ему хирург.

Хирурга нельзя винить за ошибку. Всю жизнь он лечил и оперировал изнеженных людей цивилизации, живших под кровом и произошедших от многих поколений таких же изнеженных предков. По сравнению с Белым Клыком они были хрупки и дряблы и цеплялись за жизнь без всякой силы в хватке. Белый Клык явился прямиком из глуши, где слабые гибнут рано и где никому не даровано убежища. Ни в отце его, ни в матери не было ни капли слабости, как не было её и в поколениях, что были до них. Железное сложение и жизненная сила глуши достались Белому Клыку в наследство, и он держался за жизнь — весь, каждой своей частицей, и духом, и плотью — с той цепкостью, что издревле присуща всем живым существам.

Прикованный к месту, узник, лишённый даже движения гипсовыми повязками и бинтами, Белый Клык кое-как коротал неделю за неделей. Он подолгу спал и много грезил, и перед ним бесконечной чередой проходили видения Северной глуши. Все призраки прошлого вставали и являлись к нему. Вновь он жил в логове вместе с Кичи, дрожа, подползал к коленям Серого Бобра, чтобы принести ему свою верность, спасался бегством от Лип-Липа и всей воющей своры щенков.

Он снова бежал сквозь безмолвие, добывая себе живую пищу в месяцы голода; и снова мчался во главе упряжки, а сзади щёлкали кишечные бичи Мит-са и Серого Бобра и их голоса кричали: «Ра! Раа!», когда упряжка подходила к узкому проходу и сбивалась в клин, чтобы протиснуться. Он вновь переживал все свои дни с Красавчиком Смитом и все схватки, которые ему выпало вести. В такие минуты он скулил и рычал во сне, и те, кто на него смотрел, говорили, что ему снятся дурные сны.

Но был у него один особый кошмар, от которого он мучился, — лязгающие, грохочущие чудовища трамваев, представлявшиеся ему исполинскими визжащими рысями. Он лежал, укрывшись в кустах, подстерегая белку, которая отважилась бы отбежать подальше от своего древесного убежища. И вот, когда он бросался на неё, она превращалась в трамвай, грозный и страшный, вздымающийся над ним, точно гора, визжащий, лязгающий и плюющий в него огнём. То же самое бывало, когда он кидался на ястреба, слетавшего с небес. Тот стремглав падал из синевы и, обрушиваясь на него, оборачивался вездесущим трамваем. Или же он оказывался в загоне у Красавчика Смита. Снаружи собирались люди, и он знал, что предстоит бой. Он следил за дверью, ожидая своего противника. Дверь отворялась, и на него надвигался всё тот же жуткий трамвай. Тысячу раз повторялось это, и всякий раз ужас, что он внушал, был так же ярок и велик, как прежде.

Но вот настал день, когда с него сняли последний бинт и последнюю гипсовую повязку. Это был праздничный день. Вся Сьерра-Виста собралась вокруг. Хозяин потёр ему уши и напевно заворчал своё любовное ворчание. Жена хозяина назвала его «Благословенным Волком», и это имя было подхвачено с восторгом, и все женщины стали звать его Благословенным Волком.

Он попробовал встать на ноги и, после нескольких попыток, повалился от слабости. Он так долго пролежал, что мышцы его утратили сноровку, и вся сила ушла из них. Ему было немного стыдно за свою слабость, будто он, право же, не справлялся со службой, которой был обязан богам. Оттого он делал героические усилия, чтобы подняться, и наконец встал на все четыре лапы, шатаясь и раскачиваясь из стороны в сторону.

— Благословенный Волк! — хором подхватили женщины.

Судья Скотт оглядел их с торжеством.

— Вашими же устами это сказано, — произнёс он. — Именно то, что я всё время утверждал. Простой собаке не под силу то, что он совершил. Он — волк.

— Благословенный Волк, — поправила жена судьи.

— Да, Благословенный Волк, — согласился судья. — И впредь я буду звать его именно так.

— Ему придётся заново учиться ходить, — сказал хирург. — Так что пусть начинает прямо сейчас. Это ему не повредит. Выведите его во двор.

И он вышел во двор, точно король, окружённый всей Сьерра-Вистой, ходившей за ним по пятам. Он был очень слаб, и, добравшись до лужайки, лёг и немного передохнул.

Затем шествие двинулось дальше, и в мышцы Белого Клыка вливались понемногу струйки силы, по мере того как он ими пользовался и кровь начинала бежать по ним быстрее. Дошли до конюшни, и там, в дверях, лежала Колли, а вокруг неё на солнце возились полдюжины пухлых щенков.

Белый Клык смотрел на них удивлёнными глазами. Колли предостерегающе на него зарычала, и он благоразумно держался поодаль. Хозяин носком ботинка подтолкнул к нему одного растопыренного щенка. Белый Клык подозрительно ощетинился, но хозяин дал ему понять, что всё в порядке. Колли, которую держала на руках одна из женщин, ревниво следила за ним и рычанием предупреждала, что не всё в порядке.

Щенок раскинулся перед ним. Он навострил уши и с любопытством разглядывал его. Затем носы их соприкоснулись, и он почувствовал на своей щеке тёплый язычок щенка. Язык Белого Клыка высунулся сам собою, он и сам не знал зачем, и он лизнул щенка в мордочку.

Хлопки в ладоши и радостные возгласы богов встретили это зрелище. Он удивился и посмотрел на них озадаченно. Потом слабость взяла своё, и он лёг, навострив уши, склонив голову набок, и стал наблюдать за щенком. Остальные щенки заковыляли к нему, к великому неудовольствию Колли; и он важно позволил им карабкаться и кувыркаться на нём. Поначалу, под рукоплескания богов, он выказывал ещё чуточку прежней своей стеснительности и неловкости. Но это прошло, пока щенки продолжали резвиться и теребить его, и он лежал с полузакрытыми терпеливыми глазами, дремля на солнце.