Глава 24 из 25

Глава IV. Зов родной крови

Шли месяцы, сменяя друг друга. На Юге было вдоволь еды и никакой работы, и Белый Клык жил сытно, благополучно и счастливо. Он попал на Юг не только в смысле географическом — он оказался на Юге самой жизни. Человеческая доброта светила ему, точно солнце, и он расцветал, как цветок, посаженный в добрую почву.

И всё же чем-то он по-прежнему отличался от остальных собак. Он знал закон даже лучше тех псов, что не ведали иной жизни, и соблюдал его строже; но в нём всё ещё угадывалась притаившаяся свирепость, словно Дикая глушь ещё жила в нём, а волк лишь дремал.

Он никогда не сходился с другими собаками. Одиноким жил он среди своих сородичей, одиноким и оставался. Ещё щенком, гонимый Лип-Липом и щенячьей сворой, а после, в дни своих боёв при Красавчике Смите, он раз и навсегда возненавидел собак. Естественный ход его жизни был сломан, и, отпрянув от своих сородичей, он приник к человеку.

К тому же все южные собаки смотрели на него с подозрением. Он пробуждал в них врождённый страх перед Дикой глушью, и они встречали его неизменным рычанием, злобным лаем и воинственной ненавистью. Он же, со своей стороны, понял, что вовсе не обязательно пускать в ход зубы. Обнажённые клыки и вздрагивающие губы действовали безотказно, и редко случалось, чтобы наскакивавший с ревом пёс не осел вдруг на задние лапы.

Но было в жизни Белого Клыка одно испытание — Колли. Она не давала ему ни минуты покоя. Она не была так покорна закону, как он. Она противилась всем стараниям хозяина примирить её с Белым Клыком. Вечно в его ушах звенело её резкое, нервное рычание. Она так и не простила ему той истории с курами и упорно держалась убеждения, что намерения у него дурные. Она находила его виновным ещё до всякого преступления и обращалась с ним соответственно. Она сделалась для него сущим наказанием, точно полицейский, ходивший за ним по пятам возле конюшни и псарни, и стоило ему хотя бы с любопытством взглянуть на голубя или курицу, как она разражалась воплями негодования и гнева. Любимый его способ не замечать её состоял в том, чтобы улечься, положив голову на передние лапы, и притвориться спящим. Это всякий раз сбивало её с толку и заставляло умолкнуть.

Если не считать Колли, у Белого Клыка всё шло хорошо. Он научился владеть собой и держаться с достоинством, он знал закон. Он обрёл степенность, спокойствие и философскую терпимость. Он больше не жил во враждебном окружении. Опасность, боль и смерть уже не подстерегали его на каждом шагу. Со временем неведомое, вечно нависавшее ужасом и угрозой, померкло. Жизнь стала мягкой и лёгкой. Она текла плавно, и ни страх, ни враг не таились на её пути.

Он тосковал по снегу, сам того не сознавая. «Слишком уж долгое лето», — подумал бы он, если бы вообще об этом думал; но он лишь смутно, безотчётно скучал по снегу. Точно так же, особенно в летний зной, когда его донимало солнце, он испытывал слабое влечение к Северу. Впрочем, всё это лишь делало его беспокойным и неугомонным, а отчего — он и сам не ведал.

Белый Клык никогда не был склонен к внешним проявлениям чувств. Кроме того что он ласкался да вплетал в своё любовное ворчание нежную мурлыкающую нотку, ему нечем было выразить свою любовь. И всё же ему довелось открыть третий способ. Он всегда был чуток к смеху богов. Смех действовал на него как безумие, доводил до неистовой ярости. Но он не мог сердиться на любимого хозяина, и, когда этот бог принимался добродушно и шутливо подтрунивать над ним, Белый Клык терялся. Он чувствовал, как старый гнев колет и жжёт его, пытаясь подняться, но борется он против любви. Сердиться он не мог, а сделать что-то было нужно. Сначала он держался с достоинством, и хозяин смеялся ещё пуще. Тогда он пытался держаться ещё достойнее, и хозяин хохотал сильнее прежнего. В конце концов хозяин своим смехом выбил из него всякое достоинство. Челюсти его слегка разомкнулись, губы чуть приподнялись, и в глазах появилось насмешливое выражение, в котором было больше любви, чем весёлости. Он научился смеяться.

Так же он научился возиться с хозяином, позволять валить и кувыркать себя, становиться жертвой бесчисленных грубоватых проделок. В ответ он изображал гнев, ощетинивался и свирепо рычал, лязгая зубами так, будто всерьёз собирался растерзать. Но он никогда не забывался. Зубы всегда щёлкали в пустоте. А когда такая возня — удары, тычки, лязг и рык — достигала бешеного разгара, они вдруг разом останавливались и замирали в нескольких шагах друг от друга, сверля один другого взглядом. И тогда, столь же внезапно, точно солнце, встающее над бурным морем, оба начинали смеяться. Кончалось это всегда тем, что руки хозяина обнимали шею и плечи Белого Клыка, а тот мурлыкал и ворчал свою любовную песню.

Но больше ни с кем Белый Клык не возился. Он никому этого не позволял. Он держался с достоинством, и, когда кто-нибудь пытался с ним заигрывать, его предостерегающее рычание и вставшая дыбом шерсть отнюдь не сулили забавы. То, что он допускал подобные вольности хозяину, вовсе не означало, что он какой-нибудь обыкновенный пёс, готовый любить и тут и там, всеобщая собственность для игры и веселья. Он любил всем сердцем и не желал унижать ни себя, ни свою любовь.

Хозяин часто выезжал верхом, и сопровождать его было одной из главных обязанностей Белого Клыка в жизни. На Севере он доказывал свою преданность, тянувшись в упряжке; но на Юге не было саней, и собаки не носили поклажи на спине. И потому он выказывал преданность по-новому — бежал рядом с хозяйской лошадью. Даже самый длинный день не мог утомить Белого Клыка. У него была волчья поступь — плавная, неутомимая, лёгкая, — и, покрыв пятьдесят миль, он бодро прибегал впереди лошади.

Именно с этими выездами связан ещё один способ выражения, который освоил Белый Клык, — и замечателен он тем, что за всю свою жизнь Белый Клык прибег к нему лишь дважды. В первый раз это случилось, когда хозяин пытался приучить норовистого чистокровного скакуна к тому, чтобы отворять и затворять ворота, не спешиваясь. Снова и снова, множество раз, подводил он лошадь к воротам, стараясь их закрыть, и всякий раз конь пугался, пятился и шарахался прочь. С каждой минутой он всё больше нервничал и горячился. Когда он вставал на дыбы, хозяин давал ему шпоры и заставлял опустить передние ноги на землю, после чего конь принимался брыкаться задними. Белый Клык следил за этим представлением со всё возраставшей тревогой и наконец, не в силах больше сдерживаться, метнулся коню под ноги и яростно, предостерегающе залаял.

Хотя после этого он часто пытался лаять, и хозяин поощрял его, ему удалось это лишь однажды, и то не при хозяине. Причиной стала скачка по пастбищу: заяц вдруг выскочил из-под самых лошадиных ног, конь резко метнулся в сторону, споткнулся, рухнул наземь — и хозяин сломал ногу. Белый Клык в бешенстве кинулся к горлу провинившейся лошади, но голос хозяина остановил его.

— Домой! Беги домой! — приказал хозяин, убедившись, что повредил себе ногу.

Белому Клыку не хотелось бросать его. Хозяин подумал было написать записку, но тщетно шарил по карманам в поисках карандаша и бумаги. Он снова приказал Белому Клыку бежать домой.

Тот тоскливо посмотрел на него, тронулся с места, потом вернулся и тихо заскулил. Хозяин заговорил с ним ласково, но настойчиво, а пёс насторожил уши и слушал с мучительным напряжением.

— Всё в порядке, дружище, беги себе домой, — говорил он. — Ступай домой и расскажи им, что со мной приключилось. Домой, слышишь, волк ты этакий. Давай домой!

Белый Клык знал значение слова «домой» и, хотя остальной речи хозяина не понимал, чувствовал, что тот велит ему бежать домой. Он повернулся и нехотя затрусил прочь. Потом остановился в нерешительности и оглянулся через плечо.

— Домой! — раздался резкий приказ, и на этот раз он повиновался.

Семья была на веранде, наслаждаясь послеполуденной прохладой, когда прибежал Белый Клык. Он ворвался к ним, тяжело дыша, весь в пыли.

— Уидон вернулся, — объявила мать Уидона.

Дети радостными криками встретили Белого Клыка и бросились ему навстречу. Он уклонился от них и двинулся вдоль веранды, но они загнали его в угол между качалкой и перилами. Он зарычал и попытался протиснуться мимо. Их мать с опаской посмотрела в их сторону.

— Признаюсь, мне не по себе, когда он рядом с детьми, — сказала она. — Меня не оставляет страх, что однажды он на них неожиданно набросится.

Свирепо рыча, Белый Клык вырвался из угла, сбив с ног мальчика и девочку. Мать подозвала их к себе, утешила и велела не приставать к Белому Клыку.

— Волк есть волк! — заметил судья Скотт. — Ему нельзя доверять.

— Но он не совсем волк, — вступилась Бет, заступаясь за отсутствующего брата.

— Это лишь мнение Уидона, — возразил судья. — Он только предполагает, что в Белом Клыке есть какая-то примесь собачьей крови; но, как он и сам тебе скажет, он ничего об этом не знает. А что до его внешности...

Он не докончил фразы. Белый Клык стоял перед ним, свирепо рыча.

— Пошёл прочь! Ляг, сэр! — приказал судья Скотт.

Белый Клык повернулся к жене любимого хозяина. Она вскрикнула от испуга, когда он схватил зубами её платье и потянул так, что тонкая ткань разорвалась. К этому времени он оказался в центре всеобщего внимания.

Он перестал рычать и стоял, подняв голову, вглядываясь в их лица. Горло его судорожно работало, но не издавало ни звука, а он весь напрягался, содрогаясь от усилия избавиться от чего-то невыразимого, что рвалось наружу.

— Надеюсь, он не сходит с ума, — сказала мать Уидона. — Я ведь говорила Уидону, что боюсь, как бы тёплый климат не оказался вреден для арктического зверя.

— Он пытается заговорить, право же! — воскликнула Бет.

В этот миг к Белому Клыку пришла речь, вырвавшись громким взрывом лая.

— С Уидоном что-то случилось, — решительно сказала его жена.

Теперь все были на ногах, а Белый Клык сбежал вниз по ступеням, оглядываясь, идут ли они за ним. Второй и последний раз в жизни он залаял и был понят.

После этого случая он нашёл более тёплое местечко в сердцах обитателей Сьерра-Висты, и даже конюх, которому он разодрал руку, признал, что пёс умён, пусть даже он и волк. Судья Скотт держался прежнего мнения и доказывал его, к общему неудовольствию, обмерами и описаниями, почерпнутыми из энциклопедии и разных сочинений по естественной истории.

Дни шли, сменяя друг друга, изливая нескончаемый солнечный свет на долину Санта-Клары. Но по мере того как они становились короче и приближалась вторая зима Белого Клыка на Юге, он сделал странное открытие. Зубы Колли больше не были острыми. В её покусываниях сквозила игривость и мягкость, не позволявшая им причинять ему настоящую боль. Он забыл, что она отравляла ему жизнь, и, когда она резвилась вокруг него, отвечал ей степенно, силясь быть игривым и становясь при этом попросту смешным.

Однажды она увлекла его в долгую погоню — через дальние пастбища в лес. То был тот самый день, когда хозяин собирался ехать верхом, и Белый Клык это знал. Осёдланная лошадь ждала у дверей. Белый Клык заколебался. Но было в нём нечто глубже всего усвоенного им закона, глубже обычаев, что его вылепили, глубже любви к хозяину, глубже даже самой воли к жизни; и, когда в минуту его нерешительности Колли куснула его и умчалась прочь, он повернулся и побежал следом. В тот день хозяин ехал один; а в лесу, бок о бок, Белый Клык бежал с Колли, как бежали давние годы назад его мать Кичи и старый Одноглазый в безмолвном северном лесу.