Глава 23 из 25

Глава III. Владения бога

Белый Клык был не только от природы приспособлен к переменам — он немало странствовал по свету и знал, что такое умение подстраиваться и как оно необходимо. Здесь, в Сьерра-Висте — так называлось поместье судьи Скотта, — Белый Клык быстро начал осваиваться. С собаками у него больше не возникало серьёзных стычек. Они лучше него разбирались в обычаях богов Юга, и в их глазах он выдержал испытание, войдя вместе с богами в дом. Пусть он был волком и пусть случай этот был неслыханным, но боги признали его право находиться среди них, а они, собаки богов, могли лишь подчиниться этому решению.

Дику, правда, пришлось сперва пройти через несколько чопорных формальностей, после чего он преспокойно принял Белого Клыка как новую принадлежность двора. Будь на то воля Дика, они стали бы добрыми друзьями; но Белый Клык был чужд дружбе. Всё, чего он требовал от других собак, — чтобы его оставили в покое. Всю жизнь он держался особняком от своих сородичей и по-прежнему хотел держаться особняком. Заигрывания Дика докучали ему, и он рычанием прогонял его прочь. На Севере он усвоил урок, что собак хозяина трогать нельзя, и теперь не забывал этого урока. Но он настаивал на своём уединении и отшельничестве и так упорно не замечал Дика, что этот добродушный пёс в конце концов махнул на него рукой и стал уделять ему не больше внимания, чем коновязи у конюшни.

Иначе повела себя Колли. Хотя она и приняла его, ибо такова была воля богов, это вовсе не значило, что она оставит его в покое. В самом её существе жила память о бесчисленных преступлениях, которые он и его сородичи совершали против её предков. Не в один день и не за одно поколение забываются разорённые овчарни. Всё это подстёгивало её, побуждая к отмщению. Она не могла пойти наперекор богам, которые терпели его, но это не мешало ей отравлять ему жизнь на всякий мелкий лад. Между ними тянулась вражда, старая как мир, и уж она-то позаботится о том, чтобы он о ней помнил.

И вот Колли, пользуясь тем, что она самка, приставала к Белому Клыку и изводила его. Его инстинкт не позволял ему напасть на неё, а её настойчивость не давала ему её не замечать. Когда она бросалась на него, он подставлял её острым зубам защищённое густой шерстью плечо и с достоинством, на негнущихся ногах уходил прочь. Когда она наседала слишком уж рьяно, ему приходилось кружить на месте, повернувшись к ней плечом и отвернув голову, и на морде его и в глазах читалось терпеливое, скучающее выражение. Впрочем, порой укус в зад ускорял его отступление, лишая его всякой величавости. Но, как правило, ему удавалось сохранять достоинство, граничившее с торжественностью. Он не замечал её существования всякий раз, когда это было возможно, и старался держаться от неё подальше. Завидев или заслышав её приближение, он вставал и уходил.

Немало было и других вещей, которые Белому Клыку предстояло усвоить. Жизнь на Севере казалась самой простотой в сравнении с запутанными порядками Сьерра-Висты. Прежде всего ему надо было узнать семью хозяина. В известном смысле он был к этому готов. Как Мит-са и Клу-куч принадлежали Серому Бобру, деля с ним пищу, огонь и одеяла, так теперь, в Сьерра-Висте, все обитатели дома принадлежали хозяину-любимцу.

Но тут была разница, и разниц немало. Сьерра-Виста была делом куда более обширным, чем вигвам Серого Бобра. С множеством людей приходилось считаться. Был судья Скотт, была его жена. Были две сестры хозяина, Бет и Мэри. Была его жена Элис, а ещё были его дети — Уидон и Мод, малыши четырёх и шести лет. Никто не мог рассказать ему обо всех этих людях, а о кровных узах и родстве он не знал ровно ничего и никогда не смог бы этого постичь. И всё же он быстро уразумел, что все они принадлежат хозяину. Затем, наблюдая при всяком удобном случае, изучая поступки, речь и самые интонации голоса, он мало-помалу постиг, насколько близок каждый из них к хозяину и в какой мере пользуется его благоволением. И, руководствуясь этим установленным мерилом, Белый Клык обращался с ними соответственно. Что было ценно для хозяина, то ценил и он; что было дорого хозяину, то Белый Клык должен был беречь и тщательно охранять.

Так вышло и с двумя детьми. Всю свою жизнь он не любил детей. Он ненавидел и боялся их рук. Не из ласковых были уроки, преподанные ему их тиранством и жестокостью в дни индейских стойбищ. Когда Уидон и Мод впервые приблизились к нему, он предостерегающе зарычал, и вид у него был злобный. Затрещина хозяина и резкое слово принудили его тогда стерпеть их ласки, хотя он рычал и рычал под их крохотными ладошками, и в этом рычании не было ни ноты нежности. Позже он заметил, что мальчик и девочка весьма дороги хозяину. И тогда уже не понадобилось ни затрещины, ни резкого слова, чтобы они могли гладить его.

И всё же Белый Клык никогда не выказывал бурной нежности. Он уступал детям хозяина с нехотя, но честно, и терпел их возню, как терпят мучительную операцию. Когда терпеть становилось невмоготу, он вставал и решительно удалялся от них. Но со временем он даже привязался к детям. Впрочем, чувств своих он не выказывал. Он не подходил к ним сам. Зато, вместо того чтобы уходить при виде их, он ждал, пока они подойдут к нему. А ещё позже стали замечать, что в его глазах вспыхивал радостный огонёк, когда он видел их приближение, и что он провожал их взглядом с каким-то странным сожалением, когда они покидали его ради других забав.

Всё это далось не сразу и потребовало времени. Следующим после детей в его расположении был судья Скотт. Тому, пожалуй, были две причины. Во-первых, он явно был ценным достоянием хозяина, а во-вторых, он не докучал ласками. Белый Клык любил лежать у его ног на широком крыльце, когда тот читал газету, а судья время от времени удостаивал его взглядом или словом — необременительными знаками того, что он замечает присутствие и существование Белого Клыка. Но так бывало лишь тогда, когда хозяина не было поблизости. Когда же появлялся хозяин, все прочие существа переставали для Белого Клыка существовать.

Белый Клык позволял всем членам семьи ласкать себя и нянчиться с ним, но никогда не отдавал им того, что отдавал хозяину. Никакая их ласка не рождала в его горле любовного мурлыканья, и, как они ни старались, они не могли уговорить его прижаться к ним. Это выражение самозабвения и покорности, безоговорочного доверия он приберегал для одного лишь хозяина. По правде говоря, он никогда не смотрел на членов семьи иначе как на достояние хозяина-любимца.

Кроме того, Белый Клык рано научился различать семью и слуг в доме. Последние боялись его, а он лишь воздерживался от нападений на них. И то потому, что считал их таким же достоянием хозяина. Между Белым Клыком и ими существовал нейтралитет, и не более того. Они стряпали для хозяина, мыли посуду и делали прочие дела — совсем как Мэтт там, на Клондайке. Словом, они были принадлежностью дома.

За пределами дома Белому Клыку предстояло узнать ещё больше. Владения хозяина были обширны и запутанны, но и они имели свои межи и границы. Сама земля кончалась у окружной дороги. За нею лежали общие владения всех богов — дороги и улицы. А за другими изгородями простирались особые владения других богов. Мириады законов управляли всем этим и определяли поведение; но он не знал языка богов, и не было ему иного способа выучиться, кроме как на собственном опыте. Он повиновался своим природным побуждениям, пока они не приводили его в столкновение с каким-нибудь законом. Наткнувшись так несколько раз, он усваивал закон и после уже соблюдал его.

Но сильнее всего действовала на его воспитание рука хозяина, дававшая тумака, и голос хозяина, выражавший порицание. Из-за великой любви Белого Клыка затрещина хозяина ранила его куда больнее любых побоев, что задавали ему Серый Бобр или Красавчик Смит. Те причиняли боль лишь плоти его; под плотью же дух его по-прежнему бушевал, великолепный и непобедимый. Но затрещина хозяина всегда была слишком лёгкой, чтобы задеть плоть. И всё же она проникала глубже. Она была выражением недовольства хозяина, и дух Белого Клыка никнул под нею.

По правде сказать, до затрещин дело доходило редко. Достаточно было голоса хозяина. По нему Белый Клык узнавал, правильно ли он поступает или нет. По нему он выверял своё поведение и сообразовывал свои действия. Это был компас, по которому он держал курс и учился прокладывать путь в обычаях новой земли и новой жизни.

На Севере единственным домашним животным была собака. Все прочие звери жили в Глуши и, если не были слишком опасны, служили законной добычей любой собаке. Всю свою жизнь Белый Клык добывал себе пропитание охотой на всё живое. Ему и в голову не приходило, что на Юге дело обстоит иначе. Но этому ему предстояло научиться в первые же дни жизни в долине Санта-Клары. Прогуливаясь ранним утром вокруг дома, он наткнулся на курицу, сбежавшую с птичьего двора. Природное побуждение Белого Клыка было съесть её. Пара прыжков, блеск зубов, испуганное кудахтанье — и он сцапал предприимчивую птицу. Она была домашней, откормленной и нежной; Белый Клык облизнулся и решил, что такая пожива хороша.

Позже, в тот же день, он наткнулся близ конюшен ещё на одну заблудшую курицу. Один из конюхов кинулся ей на выручку. Он не знал, что за порода этот Белый Клык, а потому взял для острастки лёгкий кучерский кнут. При первом же ударе Белый Клык бросил курицу и метнулся на человека. Дубинка, быть может, и остановила бы Белого Клыка, но не кнут. Молча, не дрогнув, он принял в своём стремительном броске второй удар и, прыгнув к горлу, услышал, как конюх вскрикнул: «Боже мой!» — и отшатнулся назад. Он выронил кнут и заслонил горло руками. В итоге предплечье ему разодрало до самой кости.

Человек был не на шутку напуган. Не столько свирепость Белого Клыка, сколько его молчание лишило конюха самообладания. Всё ещё прикрывая горло и лицо изодранной, окровавленной рукой, он попытался отступить к конюшне. И худо пришлось бы ему, не появись на сцене Колли. Как она спасла жизнь Дику, так теперь спасла жизнь конюху. Она бросилась на Белого Клыка в исступлённой ярости. Она была права. Она понимала лучше, чем эти недалёкие боги. Все её подозрения оправдались. Вот он, древний разбойник, снова взялся за старое.

Конюх укрылся в конюшне, а Белый Клык попятился от злых зубов Колли или, подставляя ей плечо, стал кружить и кружить на месте. Но Колли не унялась, как обыкновенно бывало, после приличного срока наказания. Напротив, с каждым мгновением она распалялась и злилась всё больше, пока наконец Белый Клык не отбросил всякое достоинство и попросту не пустился от неё наутёк через поля.

— Он научится не трогать кур, — сказал хозяин. — Но я не могу преподать ему урок, пока не поймаю его на месте преступления.

Две ночи спустя преступление свершилось — да на куда более щедрый лад, чем ожидал хозяин. Белый Клык внимательно изучил птичники и повадки кур. Ночью, когда они уселись на насест, он взобрался на вершину кучи недавно свезённого леса. Оттуда он перебрался на крышу курятника, перевалил через конёк и спрыгнул наземь внутри. Мгновение спустя он был уже в курятнике, и началась резня.

Утром, когда хозяин вышел на крыльцо, глазам его предстали пятьдесят белых кур-леггорнов, выложенных конюхом в ряд. Он тихонько присвистнул про себя — сперва от удивления, а под конец и от восхищения. Заодно предстал глазам его и Белый Клык, но на том не было ни следа стыда или вины. Он держался горделиво, точно, право слово, совершил дело похвальное и достойное. Ни малейшего сознания греха в нём не было. Губы хозяина сжались, когда он приступил к неприятной обязанности. Затем он сурово заговорил с несведущим виновником, и в голосе его не было ничего, кроме божественного гнева. Вдобавок он ткнул Белого Клыка носом в убитых кур, а заодно и отвесил ему изрядную затрещину.

Больше Белый Клык никогда не разорял курятников. Это было против закона, и он это усвоил. Затем хозяин ввёл его на птичий двор. Природное побуждение Белого Клыка, когда он увидел живую пищу, порхающую вокруг и под самым его носом, было — броситься на неё. Он поддался побуждению, но был остановлен голосом хозяина. Так они пробыли на дворе с полчаса. Раз за разом побуждение вскипало в Белом Клыке, и всякий раз, как он ему уступал, его останавливал голос хозяина. Так он и усвоил закон, и, прежде чем покинуть владения кур, научился не замечать их существования.

— Куроеда никогда не отучишь, — судья Скотт печально покачал головой за обеденным столом, когда сын его поведал об уроке, который он преподал Белому Клыку. — Раз уж завелась у них привычка да отведали они крови... — И он снова печально покачал головой.

Но Уидон Скотт не согласился с отцом.

— Вот что я вам скажу, — бросил он наконец вызов. — Я запру Белого Клыка вместе с курами на весь день.

— А как же куры? — возразил судья.

— И более того, — продолжал сын, — за каждую загубленную им курицу я плачу вам золотой доллар полновесной монетой.

— Но тогда надо и отца оштрафовать, — вставила Бет.

Сестра поддержала её, и вокруг стола поднялся хор одобрения. Судья Скотт кивнул в знак согласия.

— Идёт. — Уидон Скотт на мгновение задумался. — А если под вечер окажется, что Белый Клык не тронул ни единой курицы, то за каждые десять минут, проведённые им на птичьем дворе, вам придётся сказать ему, важно и с расстановкой, будто вы восседаете на судейском кресле и торжественно выносите приговор: «Белый Клык, ты умнее, чем я думал».

Из потайных мест вся семья наблюдала за представлением. Но оно обернулось полным провалом. Запертый на дворе и покинутый хозяином, Белый Клык улёгся и заснул. Один раз он поднялся и подошёл к корыту напиться воды. На кур он взирал с полным безразличием. Для него их попросту не существовало. В четыре часа он с разбегу подпрыгнул, вскочил на крышу курятника и спрыгнул наземь по ту сторону, откуда с важным видом неспешно направился к дому. Закон был усвоен. И на крыльце, перед восхищённой семьёй, судья Скотт, стоя лицом к лицу с Белым Клыком, медленно и торжественно шестнадцать раз произнёс: «Белый Клык, ты умнее, чем я думал».

Но именно множество законов сбивало Белого Клыка с толку и нередко навлекало на него немилость. Ему пришлось усвоить, что нельзя трогать кур, принадлежащих другим богам. Потом были кошки, и кролики, и индейки — всех их надлежало оставлять в покое. По правде говоря, покуда он усвоил закон лишь наполовину, ему казалось, что не следует трогать вообще ни одно живое существо. На заднем выгоне перепёлка могла вспорхнуть у него прямо из-под носа и остаться невредимой. Весь напряжённый, дрожа от нетерпения и вожделения, он обуздывал свой инстинкт и застывал недвижно. Он повиновался воле богов.

А потом, однажды, снова на заднем выгоне, он увидел, как Дик поднял русака и погнался за ним. Сам хозяин смотрел на это и не вмешивался. Мало того — он подбадривал Белого Клыка, чтобы тот присоединился к погоне. Так он узнал, что на русаков запрета нет. В конце концов он вывел закон целиком. Между ним и всеми домашними животными не должно быть вражды. Если не дружба, то по меньшей мере нейтралитет обязан царить меж ними. Но прочие звери — белки, перепёлки и дикие кролики — были созданиями Дикого края, никогда не покорявшимися человеку. Они были законной добычей для всякой собаки. Боги оберегали одних только ручных, и меж ручными смертельная схватка была недозволена. Боги держали власть над жизнью и смертью своих подданных, и боги ревниво берегли эту власть.

Жизнь в долине Санта-Клара была сложной после северной простоты. И главное, чего требовали эти хитросплетения цивилизации, было владение собой, сдержанность — равновесие духа, столь же тонкое, как трепет паутинных крыльев, и в то же время столь же непреклонное, как сталь. У жизни была тысяча лиц, и Белый Клык обнаружил, что должен встречать их все — вот так, когда он ездил в город, в Сан-Хосе, то бежал за экипажем или слонялся по улицам, покуда экипаж стоял. Жизнь текла мимо него, глубокая, широкая и разнообразная, беспрестанно вторгаясь в его чувства, требуя от него мгновенных и нескончаемых приспособлений и откликов и вынуждая его почти всякий раз подавлять свои природные порывы.

Были мясные лавки, где мясо висело в пределах досягаемости. Этого мяса нельзя было касаться. Были кошки в домах, куда наведывался хозяин, — их надлежало оставлять в покое. И повсюду были собаки, которые огрызались на него, а нападать на них было нельзя. А потом, на людных тротуарах, были бесчисленные прохожие, привлечённые его видом. Они останавливались и разглядывали его, указывали на него друг другу, рассматривали его, толковали о нём и, что хуже всего, гладили его. И эти опасные прикосновения всех этих чужих рук ему приходилось терпеть. И всё же он достиг этого терпения. Более того, он перестал быть неуклюжим и застенчивым. С высокомерным видом принимал он ласки множества чужих богов. Со снисхождением встречал он их снисхождение. С другой стороны, было в нём нечто, что не допускало большой фамильярности. Они трепали его по голове и шли дальше, довольные и польщённые собственной смелостью.

Но не всё давалось Белому Клыку легко. Бежа за экипажем на окраинах Сан-Хосе, он натыкался на неких мальчишек, взявших в привычку швырять в него камнями. И всё же он знал, что ему не дозволено гнаться за ними и валить их наземь. Здесь он был принуждён преступить свой инстинкт самосохранения, и он его преступал, ибо становился ручным и готовил себя к жизни в цивилизации.

Тем не менее Белый Клык был не вполне доволен таким порядком. Он не имел отвлечённых понятий о справедливости и честной игре. Но есть некое чувство равенства, что живёт в самой жизни, и именно это чувство в нём возмущалось несправедливостью того, что ему не позволяли защищаться от метателей камней. Он забывал, что в договоре, заключённом между ним и богами, они обязались заботиться о нём и оберегать его. Но однажды хозяин соскочил с экипажа с хлыстом в руке и задал метателям камней хорошую взбучку. После этого они больше не бросали камней, и Белый Клык понял и остался доволен.

Был у него и другой случай подобного рода. По дороге в город, возле кабака на перекрёстке, ошивались три собаки, взявшие в привычку кидаться на него, когда он проходил мимо. Зная его смертоносную манеру драться, хозяин без устали внушал Белому Клыку закон, что драться нельзя. И вот, хорошо затвердив урок, Белый Клык всякий раз бывал в затруднении, минуя кабак на перекрёстке. После первого наскока его рычание каждый раз держало трёх псов на расстоянии, но они тащились следом, тявкая, огрызаясь и оскорбляя его. Так продолжалось некоторое время. Люди у кабака даже подстрекали собак напасть на Белого Клыка. Однажды они открыто натравили на него псов. Хозяин остановил экипаж.

— А ну, задай им, — сказал он Белому Клыку.

Но Белый Клык не мог поверить. Он взглянул на хозяина, взглянул на собак. Потом снова оглянулся на хозяина — жадно и вопросительно.

Хозяин кивнул головой.

— Задай им, старина. Разделайся с ними.

Белый Клык более не медлил. Он повернулся и молча прыгнул в самую гущу врагов. Все трое встретили его. Поднялось яростное рычание и грызня, лязг зубов и мельтешение тел. Дорожная пыль встала облаком и заслонила битву. Но по прошествии нескольких минут две собаки корчились в грязи, а третья пустилась наутёк во весь дух. Она перемахнула канаву, проскочила сквозь изгородь из жердей и понеслась через поле. Белый Клык устремился следом, стелясь над землёй по-волчьи и с волчьей быстротой, стремительно и беззвучно, и посреди поля свалил и прикончил пса.

С этим тройным убийством главные его беды с собаками прекратились. Молва разнеслась по всей долине, и люди позаботились о том, чтобы их собаки не задирали Дерущегося Волка.