Глава 22 из 25

Глава II. Южная страна

Белый Клык сошёл с парохода в Сан-Франциско. Он был потрясён. Где-то глубоко в нём, ниже всякого рассуждения и всякого проблеска сознания, могущество давно связалось для него с божеством. И никогда ещё белые люди не казались ему столь чудесными богами, как теперь, когда он ступил на скользкие мостовые Сан-Франциско. На смену знакомым бревенчатым хижинам пришли громады зданий. Улицы были полны опасностей — фургоны, повозки, автомобили; огромные, натужно тянущие исполинские подводы кони; и чудовищные конки и электрические вагоны, что с гудками и лязгом неслись сквозь толпу, оглашая её настойчивой угрозой, точь-в-точь как рыси, которых он знал в северных лесах.

Всё это было воплощением могущества. Сквозь всё это, за всем этим стоял человек, правящий и распоряжающийся, как и встарь выражающий себя властью над материей. Это было колоссально, ошеломляюще. Белый Клык был подавлен благоговением. Страх овладел им. Как в щенячестве ему дали почувствовать его малость и ничтожность в тот день, когда он впервые вышел из Северной глуши в посёлок Серого Бобра, так и теперь, в полном возрасте и гордости своей силы, ему дали почувствовать себя малым и ничтожным. И богов было так много! У него кружилась голова от их кишения. Гром улиц бил ему в уши. Он терялся среди этого несметного и нескончаемого мельтешения и движения вещей. Как никогда прежде, он ощутил свою зависимость от господина-любимца, за которым он шёл по пятам, что бы ни случилось не теряя его из виду.

Но городу суждено было предстать перед Белым Клыком лишь кошмарным видением — тем, что похоже на дурной сон, зыбкий и жуткий, и что потом ещё долго преследовало его в грёзах. Господин посадил его в багажный вагон, приковав в углу среди навороченных сундуков и саквояжей. Здесь распоряжался приземистый и коренастый бог, с великим шумом швырявший туда-сюда сундуки и ящики, втаскивавший их в дверь и бросавший в кучи или же вышвыривавший их за дверь, с грохотом и треском, другим богам, которые их принимали.

И вот в этом преисподнем царстве багажа Белого Клыка покинул господин. Или, по крайней мере, Белому Клыку показалось, что его покинули, — пока он не учуял рядом с собою парусиновые дорожные мешки господина и не принялся нести над ними стражу.

— Самая пора тебе прийти, — проворчал час спустя бог вагона, когда в дверях появился Уидон Скотт. — Твой пёс не даёт мне и пальцем тронуть твои пожитки.

Белый Клык вышел из вагона. Он был поражён. Кошмарного города не стало. Вагон был для него не более чем комнатой в доме, и когда он входил в него, город окружал его со всех сторон. За это время город исчез. Рёв его уже не оглушал ему уши. Перед ним раскинулась улыбчивая местность, залитая солнцем, разомлевшая в покое. Но недолго дивился он этому превращению. Он принял его так же, как принимал все необъяснимые дела и явления богов. Такова была их манера.

У выхода ждал экипаж. Мужчина и женщина подошли к господину. Руки женщины взметнулись и обхватили господина за шею — враждебное действие! В следующий же миг Уидон Скотт вырвался из объятия и схватил Белого Клыка, превратившегося в рычащего, разъярённого демона.

— Всё хорошо, матушка, — говорил Скотт, крепко удерживая Белого Клыка и успокаивая его. — Он подумал, что вы хотите мне навредить, и не стерпел этого. Всё хорошо. Всё хорошо. Он скоро научится.

— А пока что мне, быть может, будет дозволено любить сына, когда его пса нет поблизости, — рассмеялась она, хотя и была бледна и обессилена от испуга.

Она взглянула на Белого Клыка, а тот рычал, ощетинивался и злобно сверкал глазами.

— Ему придётся научиться, и он научится, безо всяких отсрочек, — сказал Скотт.

Он ласково говорил с Белым Клыком, покуда не унял его, а затем голос его стал твёрдым.

— На место, сэр! Ложись!

Этому в числе прочего научил его господин, и Белый Клык повиновался, хоть и улёгся неохотно и угрюмо.

— Ну а теперь, матушка.

Скотт раскрыл ей объятия, но глаз с Белого Клыка не сводил.

— Лежать! — предостерёг он. — Лежать!

Белый Клык, молча ощетиниваясь, привстал было в полуприсед, но снова опустился и стал смотреть, как враждебное действие повторяется. Однако из него не вышло никакого вреда, как и из последовавшего объятия странного бога-мужчины. Затем дорожные мешки уложили в экипаж, странные боги и господин-любимец расселись, а Белый Клык побежал следом, то настороженно держась позади, то ощетиниваясь на бегущих лошадей и предупреждая их, что он тут — присмотреть, дабы не приключилось никакой беды с богом, которого они так стремительно волочат по земле.

Через четверть часа экипаж свернул в каменные ворота и покатил между двойным рядом сомкнувшихся арками ореховых деревьев. По обе стороны тянулись лужайки, широкий разлив которых там и сям прерывался могучими, крепкорукими дубами. Невдалеке, в противоположность юной зелени ухоженной травы, выжженные солнцем сенокосы отливали рыжиной и золотом; а дальше поднимались смуглые холмы и нагорные пастбища. С вершины лужайки, на первом пологом всхолмье, что вздымалось над долиной, глядел вниз дом с глубокими верандами и множеством окон.

Мало было дано Белому Клыку времени разглядеть всё это. Едва экипаж въехал во двор, как на него набросилась овчарка — с ясными глазами, острой мордой, преисполненная праведного негодования и гнева. Она встала между ним и господином, отрезая его. Белый Клык не издал рыкающего предупреждения, но шерсть на нём вздыбилась, когда он безмолвно и смертоносно ринулся вперёд. Однако этот бросок так и не завершился. Он остановился с неуклюжей резкостью, упираясь одеревенелыми передними лапами против собственного разгона, едва не садясь на задние, — так велико было его желание избежать столкновения с собакой, на которую он в этот самый миг нападал. То была самка, и закон его породы воздвиг преграду. Напасть на неё значило бы не что иное, как переступить через собственный инстинкт.

Но с овчаркой дело обстояло иначе. Будучи самкой, она не обладала подобным инстинктом. Зато, будучи овчаркой, она хранила необычайно острый врождённый страх перед Северной глушью, и в особенности перед волком. Белый Клык был для неё волком, наследственным разбойником, что грабил её стада с той поры, как какой-нибудь смутный её предок впервые пас и оберегал овец. И потому, когда он оставил свой бросок и упёрся, чтобы избежать столкновения, она набросилась на него сама. Он невольно оскалился, ощутив её зубы на своём плече, но дальше этого ничем не выказал охоты причинить ей вред. Он попятился, ступая на негнущихся от смущения лапах, и попробовал обойти её. Он метнулся в одну сторону, в другую, вилял и поворачивал, но всё впустую. Она неизменно оставалась между ним и тем путём, куда он хотел идти.

— Эй, Колли! — окликнул её странный человек из экипажа.

Уидон Скотт рассмеялся.

— Не беспокойся, отец. Это ему на пользу. Белому Клыку многому предстоит научиться, и пусть уж начинает прямо теперь. Он приспособится как надо.

Экипаж покатил дальше, а Колли всё преграждала Белому Клыку путь. Он попытался обогнать её, свернув с дороги и обходя кругом по лужайке, но она бежала по внутреннему, меньшему кругу и всякий раз оказывалась впереди, обращая к нему два ряда своих сверкающих зубов. Он повернул назад, пересёк дорогу на другую лужайку, и она снова его перехватила.

Экипаж увозил господина. Белый Клык видел, как он мелькает и исчезает среди деревьев. Положение было отчаянное. Он попробовал ещё один круг. Она погналась следом, стремительно. И тогда он вдруг обернулся на неё. То была его давняя боевая уловка. Плечом к плечу он ударил её прямо в бок. Мало того что она была опрокинута, — она мчалась так быстро, что покатилась кувырком, то на спине, то на боку, силясь остановиться, скребя лапами по гравию и пронзительно вопя от уязвлённой гордости и негодования.

Белый Клык не стал ждать. Путь был свободен, а больше ему ничего и не требовалось. Она рванулась за ним, ни на миг не умолкая в своих криках. Теперь была прямая, а когда доходило до настоящего бега, Белый Клык мог бы кое-чему её поучить. Она неслась исступлённо, истерически, напрягаясь до последнего, всяким прыжком возвещая, каких это ей стоит усилий; а Белый Клык всё это время плавно ускользал от неё, беззвучно, без напряжения, скользя над землёй, как призрак.

Обогнув дом и достигнув крытого подъезда, он наткнулся на экипаж. Тот остановился, и господин выходил из него. В этот миг Белый Клык, всё ещё несясь во весь опор, вдруг ощутил нападение сбоку. То была борзая, бросившаяся на него. Белый Клык попытался развернуться к ней. Но он бежал слишком быстро, а собака была слишком близко. Она ударила его в бок; и таков был его встречный разгон и такова внезапность удара, что Белого Клыка швырнуло наземь и перекатило через голову. Он выбрался из этой кутерьмы воплощением злобы — уши прижаты, губы кривятся, нос сморщен, зубы клацают, и клыки едва не сомкнулись на мягком горле борзой.

Господин подбегал, но был ещё слишком далеко; и жизнь борзой спасла Колли. Прежде чем Белый Клык успел рвануться вперёд и нанести смертельный удар, — как раз в тот миг, когда он уже готов был это сделать, — подоспела Колли. Её перехитрили и обогнали, не говоря уже о том, что её бесцеремонно вываляли в гравии, и явление её было подобно урагану — из оскорблённого достоинства, законной ярости и врождённой ненависти к этому разбойнику из Северной глуши. Она врезалась в Белого Клыка под прямым углом в самый разгар его прыжка, и он снова был сбит с ног и покатился по земле.

В следующее мгновение подоспел господин и одной рукой удержал Белого Клыка, покуда отец отзывал собак.

— Однако же тёплый приём для бедного одинокого волка из Арктики, — сказал господин, а Белый Клык под лаской его руки успокаивался. — За всю свою жизнь его всего однажды сбивали с ног, а тут его перекатили дважды за тридцать секунд.

Экипаж отъехал, и из дома появились другие странные боги. Иные из них почтительно держались поодаль; но двое, женщины, совершили враждебное действие, обхватив господина за шею. Белый Клык, однако, начинал терпеть это действие. Из него, казалось, не выходило никакого вреда, а звуки, что издавали боги, уж точно не были угрожающими. Эти боги делали заигрывания и с Белым Клыком, но он предостерегал их рычанием, и господин делал то же самое словом. В такие мгновения Белый Клык тесно прижимался к ногам господина и получал ободряющие похлопывания по голове.

Борзая по команде «Дик! Лежать, сэр!» поднялась по ступеням и улеглась сбоку от веранды, всё ещё ворча и угрюмо следя за чужаком. Колли взяла на попечение одна из богинь-женщин, обхватившая её руками за шею, ласкавшая и гладившая её; но Колли была очень озадачена и встревожена, поскуливала и не находила себе места, возмущённая дозволенным присутствием этого волка и уверенная, что боги совершают ошибку.

Все боги двинулись вверх по ступеням, чтобы войти в дом. Белый Клык шёл по пятам за господином. Дик на веранде заворчал, и Белый Клык на ступенях ощетинился и заворчал в ответ.

— Уведи Колли в дом, а этих двоих оставь, пусть решат дело дракой, — предложил отец Скотта. — После этого они станут друзьями.

— Тогда, чтобы явить свою дружбу, Белому Клыку придётся быть главным плакальщиком на похоронах, — рассмеялся господин.

Старший Скотт недоверчиво посмотрел сначала на Белого Клыка, потом на Дика и, наконец, на сына.

— Ты хочешь сказать?..

Уидон кивнул головой.

— Именно это я и хочу сказать. Через минуту у тебя был бы мёртвый Дик — самое большее через две.

Он повернулся к Белому Клыку.

— Идём, волк. Это тебе придётся войти в дом.

Белый Клык, ступая на негнущихся лапах, поднялся по ступеням и прошёл по веранде, держа хвост неподвижно торчком, не сводя глаз с Дика, чтобы уберечься от нападения с фланга, и в то же время готовый ко всякому свирепому проявлению неведомого, что могло бы наброситься на него из недр дома. Но ничего страшного не набросилось, а когда он оказался внутри, то осторожно всё разведал вокруг, оглядел и не нашёл ничего. Тогда он с довольным ворчанием улёгся у ног господина, наблюдая за всем происходящим, всегда готовый вскочить на ноги и биться не на жизнь, а на смерть с теми ужасами, что, как он чувствовал, наверняка таились под коварной кровлей жилища.