Глава 5 из 25

Глава II. Логово

Два дня волчица и Одноглазый держались близ индейского становища. Он был встревожен и полон дурных предчувствий, однако лагерь манил его подругу, и она никак не решалась уйти. Но когда однажды утром воздух вдруг разорвал грохот выстрела, раздавшийся совсем рядом, и пуля с треском впилась в ствол дерева в нескольких вершках от головы Одноглазого, они больше не колебались и понеслись прочь долгими размашистыми скачками, что быстро отделили их от опасности не одной верстой.

Далеко они не ушли — путь занял дня два. Потребность волчицы отыскать то, что она искала, сделалась теперь неодолимой. Она сильно отяжелела и бежала лишь медленно. Однажды, погнавшись за зайцем, которого в обычное время поймала бы без труда, она бросила погоню, легла и стала отдыхать. Одноглазый подошёл к ней; но когда он ласково коснулся мордой её шеи, она огрызнулась с такой внезапной яростью, что он кувырком повалился навзничь и являл собой самое нелепое зрелище, силясь избежать её зубов. Нрав её сделался теперь злее прежнего; но сам он стал терпеливее прежнего и заботливее.

И вот наконец она нашла то, что искала. Это было в нескольких верстах вверх по маленькому ручью, что летом впадал в Маккензи, а ныне промёрз до самого каменистого дна — мёртвый поток сплошного белого льда от истока до устья. Волчица устало трусила вперёд, а её спутник шёл заметно впереди, когда она набрела на высокий нависший глинистый обрыв. Она свернула в сторону и подбежала к нему. Весенние бури и талые снега за долгие годы подмыли обрыв, и в одном месте узкая расселина превратилась в небольшую пещеру.

Она остановилась у входа в пещеру и внимательно оглядела стену. Потом, то с одной стороны, то с другой, она пробежала вдоль основания обрыва до тех пор, где его крутая громада сливалась с более пологими очертаниями местности. Вернувшись к пещере, она вошла в её узкое устье. Первые три фута ей пришлось ползти на брюхе, потом стены раздались вширь и поднялись выше, образуя маленькую круглую нору почти в шесть футов поперечником. Свод едва не касался её головы. Здесь было сухо и уютно. Она осмотрела всё с кропотливым тщанием, а Одноглазый, вернувшийся к тому времени, стоял у входа и терпеливо следил за ней. Она опустила голову, ткнувшись носом в землю подле плотно сдвинутых лап, и несколько раз обошла вокруг этого места; потом с усталым вздохом, похожим почти на ворчание, свернулась клубком, расслабила ноги и опустилась наземь, повернув голову к выходу. Одноглазый, навострив уши с любопытством, посмеивался, глядя на неё, и позади него, обрисованный на белом свете, виднелся его хвост, добродушно помахивавший. Её собственные уши, ласкаясь, на мгновение прижали острые кончики назад и вниз к голове, а рот приоткрылся, и язык мирно вывалился наружу, — так она выразила своё довольство и покой.

Одноглазый был голоден. Хотя он лёг у входа и уснул, сон его был тревожен. Он то и дело просыпался и настораживал уши на яркий мир снаружи, где апрельское солнце пылало над снегом. Когда он задрёмывал, до его слуха доносился слабый шёпот скрытых струек бегущей воды, и он вскидывался и напряжённо вслушивался. Солнце вернулось, и весь пробуждающийся мир Северной глуши звал его к себе. Всё оживало. В воздухе чувствовалось дыхание весны, дыхание растущей под снегом жизни, поднимающихся в деревьях соков, набухающих почек, что рвали оковы мороза.

Он бросал тревожные взгляды на подругу, но она не выказывала ни малейшего желания подняться. Он глянул наружу, и с полдюжины пуночек мелькнули в поле его зрения. Он привстал было, потом снова оглянулся на подругу, улёгся и задремал. Тонкое, едва слышное пение вкралось в его слух. Раз, потом другой, он сонно смахнул что-то лапой с носа. Тогда он проснулся. Там, в воздухе у самого кончика его носа, жужжал одинокий комар. Это был взрослый комар, что всю зиму пролежал замёрзший в сухом стволе и теперь был отогрет солнцем. Он больше не мог противиться зову мира. К тому же он был голоден.

Он подполз к подруге и попытался склонить её подняться. Но она лишь зарычала на него, и он один вышел на яркое солнце, где под лапами оказался рыхлый снег и идти было трудно. Он двинулся вверх по мёрзлому руслу ручья, где снег, укрытый тенью деревьев, был ещё твёрд и хрусток. Он отсутствовал восемь часов и вернулся сквозь темноту голоднее, чем уходил. Он нашёл дичь, но не поймал её. Он проваливался в подтаявший наст и барахтался, а зайцы-беляки скользили по нему поверху, лёгкие, как всегда.

Он остановился у входа в пещеру, охваченный внезапным приливом подозрения. Изнутри доносились слабые, странные звуки. Их издавала не его подруга, и всё же они смутно были ему знакомы. Он осторожно вполз внутрь на брюхе, и его встретило предостерегающее рычание волчицы. Он принял его без смятения, хотя и повиновался, держась поодаль; но эти звуки — слабые, приглушённые всхлипы и чмоканья — по-прежнему занимали его.

Подруга раздражённо гнала его прочь, и он свернулся клубком и уснул у входа. Когда настало утро и тусклый свет разлился по логову, он снова стал искать источник смутно знакомых звуков. В предостерегающем рычании подруги появилась новая нота. То была нота ревности, и он с большой осторожностью держался на почтительном расстоянии. И всё же он разглядел укрывшихся между её лап, прижавшихся к её телу пятерых странных маленьких комочков жизни — очень слабых, очень беспомощных, издававших тихое поскуливание, с глазами, ещё не открывшимися на свет. Он удивился. Не впервые за его долгую и удачливую жизнь случалось такое. Случалось не раз, и всё же всякий раз это было для него столь же свежим удивлением, как и прежде.

Подруга тревожно смотрела на него. То и дело она издавала низкое ворчание, а порой, когда ей казалось, что он подходит слишком близко, ворчание вскидывалось в её горле до резкого рычания. Из собственного опыта у неё не хранилось памяти о подобном; но в её инстинкте, который был опытом всех волчьих матерей, таилась память об отцах, что пожирали своё новорождённое и беспомощное потомство. Она проявлялась как сильный, затаившийся в ней страх, заставлявший её не подпускать Одноглазого ближе к волчатам, которых он породил.

Но никакой опасности не было. В старом Одноглазом пробуждалось некое побуждение, которое, в свою очередь, было инстинктом, унаследованным им от всех волчьих отцов. Он не задавался о нём вопросами и не ломал над ним голову. Оно было там, в самой плоти его существа; и не было ничего естественнее на свете, чем то, что он повиновался ему, повернувшись спиной к своему новорождённому семейству и труся прочь по мясной тропе, которой он жил.

В пяти-шести верстах от логова ручей раздваивался, и его рукава расходились среди гор под прямым углом. Здесь, поднимаясь вверх по левому рукаву, он набрёл на свежий след. Он обнюхал его и нашёл столь недавним, что мигом припал к земле и глянул в ту сторону, где след исчезал. Потом неспешно повернул и пошёл по правому рукаву. Отпечаток был много крупнее того, что оставляли его собственные лапы, и он знал, что по такому следу поживиться ему мясом мало.

С полверсты вверх по правому рукаву чуткие уши его уловили звук грызущих зубов. Он подкрался к добыче и увидел, что то дикобраз, стоящий торчком у дерева и пробующий зубами кору. Одноглазый подобрался осторожно, но без надежды. Он знал эту породу, хотя никогда прежде не встречал её так далеко на севере; и ни разу за всю его долгую жизнь дикобраз не служил ему обедом. Но он давно уже усвоил, что на свете есть такая вещь, как Случай, или Удобный Момент, и продолжал приближаться. Никогда нельзя было сказать наперёд, что случится, ибо с живыми существами события отчего-то всегда складывались иначе, чем ждёшь.

Дикобраз свернулся в шар, ощетинившись во все стороны длинными острыми иглами, что делали его недоступным для нападения. В юности Одноглазый однажды подобрался, принюхиваясь, слишком близко к подобному, на вид неподвижному клубку игл, и хвост внезапно хлестнул его по морде. Одну иглу он унёс в мясистой части морды, где она застряла на многие недели, воспалённым огнём, пока наконец не вышла наружу. И потому он лёг в удобной, припавшей позе, держа нос добрый фут поодаль и вне досягаемости хвоста. Так он и ждал, храня совершенную неподвижность. Ничего нельзя было сказать наперёд. Что-нибудь могло случиться. Дикобраз мог развернуться. Мог представиться удобный случай для ловкого, разящего удара лапой в нежное, беззащитное брюхо.

Но через полчаса он поднялся, гневно зарычал на неподвижный клубок и потрусил дальше. Слишком часто и понапрасну ждал он в прошлом, покуда дикобразы развернутся, чтобы тратить на это ещё время. Он продолжал путь вверх по правому рукаву. День тянулся, а охота ничем его не вознаграждала.

Побуждение пробудившегося в нём отцовского инстинкта было в нём сильно. Он должен был найти мясо. Под вечер он невзначай наткнулся на белую куропатку. Он вышел из зарослей и очутился лицом к лицу с тугодумной птицей. Она сидела на валежине, не дальше как в футе от кончика его носа. Каждый увидел другого. Птица испуганно вспорхнула, но он ударил её лапой, сбил наземь, а потом бросился и схватил зубами, когда она заметалась по снегу, силясь снова взлететь. Едва зубы его хрустнули сквозь нежную плоть и хрупкие кости, он, естественно, принялся есть. Но тут вспомнил и, повернув обратным следом, направился к дому, неся куропатку в пасти.

В версте выше развилки, скользя бархатной поступью, по своему обыкновению, крадущейся тенью, что осторожно оглядывала каждый новый поворот тропы, он набрёл на более поздние отпечатки тех крупных следов, что нашёл ранним утром. Так как след вёл в его сторону, он пошёл по нему, готовый на каждой излучине ручья встретить того, кто его оставил.

Он высунул голову из-за уступа скалы, где начиналась необычайно большая излучина ручья, и его зоркие глаза различили нечто, заставившее его стремительно припасть к земле. То был хозяин следа — крупная рысь-самка. Она припала к земле, как припадал в тот день он сам, а перед ней лежал туго свёрнутый клубок игл. Если раньше он был скользящей тенью, то теперь стал призраком такой тени, когда он подкрался, огибая, и вышел с наветренной стороны от безмолвной, неподвижной пары.

Он лёг в снег, положив рядом куропатку, и глазами, глядящими сквозь иглы низкорослой ели, наблюдал разыгравшуюся перед ним игру жизни — ждущую рысь и ждущего дикобраза, каждый из которых был поглощён жизнью; и такова была причудливость этой игры, что путь к жизни для одного лежал в поедании другого, а путь к жизни для другого — в том, чтобы не быть съеденным. А старый Одноглазый, волк, притаившийся в укрытии, тоже играл свою роль в этой игре, поджидая некоего странного каприза Случая, что мог бы пособить ему на мясной тропе, которая была его путём жизни.

Прошло полчаса, прошёл час; и ничего не случилось. Клубок игл мог бы сойти за камень, столь неподвижен он был; рысь можно было принять за застывшую мраморную статую; а старый Одноглазый мог бы показаться мёртвым. И всё же все три зверя были натянуты до такой напряжённости жизни, что она была почти болезненной, и едва ли когда-нибудь им доводилось быть живее, чем в тот миг кажущегося окаменения.

Одноглазый слегка шевельнулся и вгляделся вперёд с возросшим нетерпением. Что-то происходило. Дикобраз наконец решил, что враг его ушёл. Медленно, осторожно он разворачивал свой клубок непробиваемой брони. Никакой трепет ожидания его не волновал. Медленно, медленно щетинистый шар распрямлялся и вытягивался. Одноглазый, глядя на это, ощутил внезапную влагу во рту и невольное течение слюны, вызванное живым мясом, что расстилалось перед ним, точно накрытая трапеза.

Дикобраз ещё не вполне развернулся, когда обнаружил врага. В то же мгновение рысь ударила. Удар был подобен вспышке света. Лапа с напряжёнными, изогнутыми, как когти хищной птицы, когтями метнулась под нежное брюхо и отдёрнулась стремительным вспарывающим движением. Будь дикобраз развёрнут целиком или не заметь он врага долей секунды прежде удара, лапа осталась бы невредимой; но боковой взмах хвоста вонзил острые иглы в неё, когда она отдёргивалась.

Всё случилось разом — удар, встречный удар, вопль муки дикобраза, визг большой кошки от внезапной боли и изумления. Одноглазый привстал в волнении, уши торчком, хвост вытянут прямо и дрожит позади. Дурной нрав рыси взял над ней верх. Она яростно бросилась на то, что причинило ей боль. Но дикобраз, визжа и хрюкая, с разодранным нутром слабо силясь свернуться в свой защитный шар, снова хлестнул хвостом, и снова большая кошка взвыла от боли и изумления. Тогда она принялась пятиться и чихать, а нос её ощетинился иглами, точно чудовищная подушечка для булавок. Она тёрла нос лапами, пытаясь вытолкнуть огненные стрелы, тыкала им в снег, тёрла о прутья и ветки и всё время металась то вперёд, то вбок, то вверх, то вниз, в неистовстве боли и страха.

Она чихала не переставая, и её обрубок хвоста изо всех сил старался хлестать, дёргаясь резкими, порывистыми рывками. Она прекратила своё метание и на долгую минуту утихла. Одноглазый следил. И даже он не смог подавить вздрагивания и невольного ощетинивания шерсти вдоль спины, когда она вдруг, без всякого предупреждения, подпрыгнула прямо вверх в воздух, издав при этом долгий и самый ужасающий вопль. Потом она метнулась прочь, вверх по тропе, взвизгивая на каждом прыжке.

Лишь когда её визг отдалился, замер вдали и угас, Одноглазый отважился выйти. Он ступал так осторожно, словно весь снег был устлан дикобразьими иглами, торчащими и готовыми пронзить мягкие подушечки его лап. Дикобраз встретил его приближение бешеным визгом и лязгом длинных зубов. Ему удалось снова свернуться в шар, но то был уже не прежний плотный клубок; мышцы его были слишком изодраны для этого. Он был вспорот едва не пополам и всё ещё обильно кровоточил.

Одноглазый зачерпывал полными пастями пропитанный кровью снег, жевал, пробовал на вкус и глотал. Это раззадорило его, и голод его неимоверно усилился; но он был слишком стар в этом мире, чтобы забыть об осторожности. Он ждал. Он лёг и ждал, а дикобраз скрежетал зубами и издавал хрюканье, всхлипы и порой резкий короткий визг. Немного погодя Одноглазый заметил, что иглы обвисают и что зверя охватила сильная дрожь. Дрожь внезапно прекратилась. Раздался последний вызывающий лязг длинных зубов. Потом все иглы совсем обвисли, тело обмякло и больше не шевелилось.

Нервной, робкой лапой Одноглазый вытянул дикобраза во всю длину и перевернул его на спину. Ничего не произошло. Он был мёртв, наверняка. Одноглазый пристально изучал его с минуту, потом осторожно ухватил зубами и двинулся вниз по ручью, отчасти неся, отчасти волоча дикобраза, повернув голову вбок, чтобы не наступить на колючую массу. Он что-то припомнил, бросил ношу и потрусил обратно туда, где оставил куропатку. Он не колебался ни мгновения. Он ясно знал, что надлежит сделать, и сделал это, тут же съев куропатку. Потом вернулся и подхватил свою ношу.

Когда он втащил добычу дневной охоты в пещеру, волчица осмотрела её, повернула к нему морду и легонько лизнула в шею. Но в следующий же миг она предостерегающе зарычала, отгоняя его от волчат, — рычанием менее суровым, чем обычно, скорее извиняющимся, нежели грозным. Её инстинктивный страх перед отцом её потомства утихал. Он вёл себя так, как подобает волку-отцу, и не выказывал никакого нечестивого желания пожрать те маленькие жизни, что она принесла в мир.