Глава 10 из 25

Глава II. Неволя

Дни Белого Клыка были до отказа полны впечатлений. Пока Кичи сидела на привязи, он бегал по всему становищу, всё выспрашивал, разведывал, узнавал. Он быстро постиг многое в повадках людей-животных, но близкое знакомство не рождало в нём пренебрежения. Чем больше он их узнавал, тем полнее подтверждали они своё превосходство, тем явственнее обнаруживали свою загадочную мощь, тем величественнее вырастало их богоподобие.

Человеку не раз доводилось изведать горечь при виде того, как рушатся его боги и осыпаются его алтари; но волку и дикому псу, что пришли и легли у ног человека, эта горечь неведома. В отличие от человека, чьи боги сотканы из незримого и лишь смутно угаданного, из туманов и марева воображения, ускользающих от одеяния реальности, из блуждающих призраков вожделенной благости и власти, из неосязаемых проявлений собственного «я», вынесенных в царство духа, — в отличие от человека, волк и дикий пёс, пришедшие к огню, находят своих богов в живой плоти, ощутимой на ощупь, занимающей место на земле и нуждающейся во времени, чтобы достигнуть своих целей и продлить своё существование. Не нужно никакого усилия веры, чтобы верить в такого бога; и никаким усилием воли невозможно заставить себя в такого бога не верить. От него никуда не деться. Вот он стоит на двух задних ногах, с дубиной в руке, безмерно могущественный, страстный, гневный и любящий, — бог, и тайна, и сила, укутанные и оплетённые плотью, которая кровоточит, когда её терзают, и которую можно есть, как всякую другую плоть.

Так было и с Белым Клыком. Люди-животные были богами несомненными и неотвратимыми. Как мать его, Кичи, изъявила им покорность при первом же оклике по имени, так и он начинал изъявлять свою покорность. Он уступал им дорогу как право, безусловно им принадлежавшее. Когда они шли, он сторонился. Когда они звали, он приходил. Когда они грозили, он приникал к земле. Когда они велели ему уйти, он поспешно удалялся. Ибо за любым их желанием стояла власть, способная это желание навязать, — власть, что причиняла боль, власть, что выражала себя в затрещинах и ударах дубины, в летящих камнях и жгучих взмахах бича.

Он принадлежал им, как принадлежали им все собаки. Его поступки были в их власти, ими повелевать. Его тело было в их власти, чтобы колотить его, топтать, терпеть. Таков был урок, который быстро проник в его существо. Давался он тяжело, ибо шёл наперекор многому, что было сильно и властно в самой его природе; и хотя, усваивая этот урок, он его не любил, сам того не ведая, он приучался его любить. Это было вручение своей судьбы в чужие руки, перекладывание ответственности за существование. И само по себе это служило вознаграждением, ибо всегда легче опереться на другого, чем стоять одному.

Но не в один день совершилось это отдание себя, тела и души, людям-животным. Он не мог разом отречься от своего дикого наследия и от воспоминаний о Дикой глуши. Бывали дни, когда он подкрадывался к опушке леса, стоял и вслушивался в нечто, звавшее его куда-то далеко-далеко. И всякий раз он возвращался, беспокойный и не находивший себе места, чтобы тихо и тоскливо повизгивать подле Кичи и лизать ей морду жадным, вопрошающим языком.

Белый Клык быстро постигал порядки становища. Он узнал несправедливость и жадность старших собак, когда им бросали мясо или рыбу. Он усвоил, что мужчины справедливее, дети жёстче, а женщины ласковее и охотнее подбросят ему кусок мяса или кость. И после двух-трёх горьких приключений с матерями полувзрослых щенят он пришёл к пониманию, что таких матерей всегда лучше не трогать, держаться от них как можно дальше и избегать их, завидев издали.

Но подлинным проклятием его жизни был Лип-Лип. Крупнее, старше и сильнее, Лип-Лип избрал Белого Клыка особым предметом своих преследований. Белый Клык дрался охотно, но был слабее противника. Враг был чересчур велик. Лип-Лип обратился для него в кошмар. Стоило ему отойти от матери, как забияка непременно являлся, шёл за ним по пятам, рычал, приставал и выжидал случая, когда поблизости не окажется никого из людей-животных, чтобы наброситься и навязать драку. Так как Лип-Лип неизменно побеждал, он получал от этого огромное удовольствие. Это стало главной радостью его жизни, как стало главным мучением жизни Белого Клыка.

Но Белого Клыка эти преследования не запугивали. Хотя ему доставалась большая часть увечий и он всегда бывал побеждён, дух его оставался несломленным. И всё же они возымели дурное действие. Он сделался злобным и угрюмым. Нрав его был диким от рождения, но под этой нескончаемой травлей стал ещё более диким. Добродушная, игривая, щенячья сторона его натуры почти не находила выхода. Он никогда не резвился и не забавлялся с другими щенятами становища. Лип-Лип этого не допускал. Едва Белый Клык оказывался вблизи них, как Лип-Лип бросался на него, задирал и наскакивал, или дрался с ним, пока не прогонял прочь.

Всё это лишило Белого Клыка большей части его щенячьей поры и сделало его повадки старше его возраста. Лишённый выхода для своей энергии в игре, он замкнулся в себе и развил свои умственные способности. Он сделался хитрым; у него было вдоволь досуга, чтобы предаваться мыслям о всяческих уловках. Не имея возможности получить свою долю мяса и рыбы, когда собак становища кормили сообща, он сделался ловким вором. Ему приходилось добывать корм самому, и добывал он его умело, хотя часто становился при этом сущим наказанием для скво. Он выучился шнырять по становищу, быть изворотливым, знать всё, что творится вокруг, видеть и слышать каждую мелочь и делать из неё выводы, а также успешно измышлять способы и средства избегать своего неумолимого гонителя.

Ещё в начале поры своих преследований он затеял первую по-настоящему большую хитроумную игру и вкусил от неё первую свою месть. Как Кичи, когда бегала с волками, выманивала на погибель собак из людских становищ, так и Белый Клык, во многом схожим образом, заманил Лип-Липа в мстительные челюсти Кичи. Отступая перед Лип-Липом, Белый Клык пустился в окольное бегство, петлявшее среди разных вигвамов становища, вокруг них, между ними. Он был хорошим бегуном — быстрее любого щенка своего роста и быстрее Лип-Липа. Но в этой погоне он не бежал во всю прыть. Он едва удерживался впереди, на один прыжок опережая преследователя.

Лип-Лип, разгорячённый погоней и упорной близостью своей жертвы, забыл об осторожности и о том, где находится. Когда он спохватился, было уже поздно. Промчавшись во весь дух вокруг вигвама, он с разбегу налетел прямо на Кичи, лежавшую на конце своей привязи. Он взвизгнул от ужаса, и карающие челюсти сомкнулись на нём. Она была привязана, но вырваться от неё было не так-то просто. Она сбила его с ног, чтобы он не мог убежать, и раз за разом рвала и кромсала его своими клыками.

Когда ему наконец удалось откатиться от неё, он поднялся на ноги, изрядно потрёпанный, израненный и телом, и духом. Шерсть на нём торчала клочьями там, где её терзали её зубы. Он стоял на месте, где встал, раскрыл пасть и разразился долгим, надрывным щенячьим воем. Но и этого ему не дали довести до конца. На середине его прервал Белый Клык, который налетел и впился зубами в заднюю ногу Лип-Липа. Драться Лип-Лип уже был не в силах и позорно пустился наутёк, а его жертва мчалась за ним по пятам и трепала его всю дорогу до самого его вигвама. Тут на помощь ему кинулись скво, и Белый Клык, обратившийся в бешеного демона, был отогнан лишь градом камней.

Настал день, когда Серый Бобр, рассудив, что опасность бегства миновала, отпустил Кичи. Белый Клык был в восторге от того, что мать его на свободе. Он радостно сопровождал её по становищу; и, покуда он держался вплотную к ней, Лип-Лип соблюдал почтительную дистанцию. Белый Клык даже щетинился на него и ходил вокруг на негнущихся ногах, но Лип-Лип не принимал вызова. Он и сам был не дурак, и какую бы месть ни задумал, мог подождать, пока не застигнет Белого Клыка одного.

Позже в тот же день Кичи и Белый Клык забрели на опушку леса возле становища. Он шаг за шагом привёл сюда мать, а теперь, когда она остановилась, попытался сманить её дальше. Ручей, логово, тихий лес звали его, и ему хотелось, чтобы она пошла с ним. Он пробегал несколько шагов, останавливался и оглядывался. Она не двигалась. Он умоляюще скулил и игриво нырял туда-сюда в подлесок. Он подбегал к ней, лизал ей морду и снова убегал вперёд. А она всё не двигалась. Он остановился и посмотрел на неё, весь — воплощённое, зримое напряжение и нетерпение, что медленно угасли в нём, когда она повернула голову и оглянулась на становище.

Там, на воле, нечто звало его. Мать его тоже это слышала. Но она слышала и другой, более громкий зов — зов огня и человека, зов, откликнуться на который дано одному лишь волку из всех зверей, — волку и дикому псу, которые братья.

Кичи повернулась и медленно затрусила обратно к становищу. Сильнее телесной привязи из палки держала её хватка становища. Незримо и таинственно боги всё ещё держали её своей властью и не отпускали. Белый Клык уселся в тени берёзы и тихо заскулил. Крепко пахло сосной, тонкие лесные ароматы наполняли воздух, напоминая ему о прежней вольной жизни до дней его неволи. Но он был всё ещё лишь полувзрослым щенком, и сильнее зова человека или Дикой глуши был для него зов матери. Все часы своей короткой жизни он зависел от неё. Пора самостоятельности ещё не пришла. И потому он поднялся и уныло затрусил обратно к становищу, разок и другой останавливаясь, чтобы присесть, поскулить и вслушаться в зов, всё ещё звучавший в глубине леса.

В Дикой глуши пора, что мать проводит со своими детёнышами, коротка; но под властью человека она порой ещё короче. Так вышло и с Белым Клыком. Серый Бобр был в долгу у Трёх Орлов. Три Орла собирались в путь вверх по Маккензи к Большому Невольничьему озеру. Полоса алой материи, медвежья шкура, двадцать патронов и Кичи пошли в уплату долга. Белый Клык видел, как мать его усадили в лодку Трёх Орлов, и попытался последовать за ней. Удар Трёх Орлов отбросил его назад на берег. Лодка отчалила. Он прыгнул в воду и поплыл за ней, глухой к резким крикам Серого Бобра, звавшего его назад. Даже человека-животного, бога, Белый Клык ослушался — таков был ужас потерять мать, охвативший его.

Но боги привыкли, чтобы им повиновались, и Серый Бобр гневно столкнул на воду лодку в погоню. Настигнув Белого Клыка, он нагнулся и за загривок поднял его из воды. Он не сразу опустил его на дно лодки. Держа его на весу одной рукой, другою он принялся его бить. И это была настоящая трёпка. Рука его была тяжела. Каждый удар метил больно; и он обрушил их великое множество.

Под ударами, сыпавшимися на него то с одной стороны, то с другой, Белый Клык качался взад и вперёд, как беспорядочный, дёргающийся маятник. Разные чувства бушевали в нём. Сначала он испытал изумление. Потом на миг явился страх, когда он несколько раз взвизгнул от ударов руки. Но за этим быстро последовал гнев. Его вольная натура заявила о себе, и он оскалил зубы и бесстрашно зарычал в лицо разгневанному богу. Это лишь распалило бога ещё пуще. Удары посыпались чаще, тяжелее, больнее.

Серый Бобр продолжал бить, Белый Клык продолжал рычать. Но так не могло длиться вечно. Один из них должен был уступить, и уступил Белый Клык. Страх вновь захлестнул его. Впервые с ним по-настоящему расправлялась человеческая рука. Прежние случайные удары палок и камней были лаской по сравнению с этим. Он сломился и принялся визжать и скулить. Поначалу каждый удар исторгал из него взвизг; но страх перешёл в ужас, и наконец визги его полились непрерывной чередой, уже не связанной с ритмом наказания.

Наконец Серый Бобр удержал руку. Белый Клык, обвиснув, продолжал скулить. Это, казалось, удовлетворило его хозяина, который грубо швырнул его на дно лодки. Тем временем лодку снесло вниз по течению. Серый Бобр взялся за весло. Белый Клык был у него на пути. Он злобно оттолкнул его ногой. В этот миг вольная натура Белого Клыка вспыхнула снова, и он впился зубами в обутую в мокасин ногу.

Прежняя трёпка была ничем в сравнении с той, что он получил теперь. Гнев Серого Бобра был страшен; таким же был и страх Белого Клыка. В ход пошла не только рука, но и твёрдое деревянное весло; и всё его маленькое тело было в синяках и ссадинах, когда его снова швырнули на дно лодки. И снова, на этот раз намеренно, Серый Бобр пнул его. Белый Клык не повторил нападения на ногу. Он усвоил ещё один урок своей неволи. Никогда, ни при каких обстоятельствах, не смей он укусить бога, что был над ним господином и владыкой; тело господина и владыки было священно, и осквернять его зубами таких, как он, было нельзя. Это, очевидно, было преступлением из преступлений, единственным проступком, коему нет ни прощения, ни снисхождения.

Когда лодка коснулась берега, Белый Клык лежал, скуля и не шевелясь, в ожидании воли Серого Бобра. Волею Серого Бобра было, чтобы он сошёл на берег, ибо на берег его и швырнули, и он тяжело грохнулся на бок, разбередив свои ушибы. Дрожа, он приподнялся на ноги и стоял, поскуливая. Лип-Лип, наблюдавший всё происходившее с берега, теперь набросился на него, опрокинул и вонзил в него зубы. Белый Клык был слишком беспомощен, чтобы защищаться, и пришлось бы ему туго, если бы нога Серого Бобра не взметнулась и не подбросила Лип-Липа в воздух с такой силой, что тот грохнулся оземь в десятке футов от него. Такова была справедливость человека-животного; и даже тогда, в своём жалком положении, Белый Клык ощутил лёгкий благодарный трепет. По пятам за Серым Бобром он покорно проковылял через посёлок к вигваму. Так Белый Клык узнал, что право карать боги оставляли за собой и отказывали в нём тем существам, что были ниже их.

Той ночью, когда всё стихло, Белый Клык вспомнил мать и затосковал по ней. Он тосковал слишком громко и разбудил Серого Бобра, который его побил. После этого он тихо горевал, когда боги были рядом. Но иногда, забредая один на опушку леса, он давал волю своей скорби и выплакивал её громким визгом и воем.

Именно в эту пору он мог бы прислушаться к воспоминаниям о логове и ручье и убежать обратно в Дикую глушь. Но память о матери удерживала его. Как люди-животные, что уходили на охоту, возвращались назад, так когда-нибудь вернётся в посёлок и она. И потому он оставался в своей неволе, ожидая её.

Но неволя эта не была вовсе безрадостной. Многое занимало его. Всегда что-нибудь да происходило. Странным делам этих богов не было конца, и ему всегда было любопытно на них смотреть. К тому же он учился ладить с Серым Бобром. Повиновения — строгого, неуклонного повиновения — требовали от него; и в обмен на это он избегал побоев, и существование его сносили.

Более того, сам Серый Бобр иногда подбрасывал ему кусок мяса и защищал его от других собак, покуда он ел. А такой кусок мяса был драгоценностью. Он стоил, каким-то непонятным образом, дороже десятка кусков из рук скво. Серый Бобр никогда его не гладил и не ласкал. Быть может, дело было в тяжести его руки, быть может, в его справедливости, быть может, в самой его мощи, а быть может, всё это вместе влияло на Белого Клыка; ибо некая нить привязанности завязывалась между ним и его угрюмым владыкой.

Незаметно, окольными путями, а равно и силою палки, камня и удара руки, всё крепче приковывались к Белому Клыку оковы его неволи. Те свойства его породы, что вначале дали ей возможность прийти к огням человека, были свойствами, способными к развитию. Они развивались в нём, и жизнь становища, как ни была она полна невзгод, всё это время тайком располагала его к себе. Но Белый Клык этого не сознавал. Он знал лишь горе от потери Кичи, надежду на её возвращение да жгучую тоску по вольной жизни, что была когда-то его.