Глава 2 из 25

Глава II. Волчица

Позавтракав и приторочив к нартам скудную поклажу, путники повернулись спиной к весёлому костру и двинулись в темноту. И тотчас со всех сторон поднялся вой — свирепый и тоскливый; сквозь мрак и стужу голоса перекликались друг с другом и отзывались один другому. Разговор смолк. Рассвело в девять часов. В полдень небо на юге разлилось розовым румянцем, отмечая ту черту, где выпуклость земли встала между полуденным солнцем и северным краем. Но розовое сияние быстро угасло. Серый дневной свет, что остался после него, держался до трёх часов, а потом и он померк, и на пустынную, безмолвную землю опустился полог арктической ночи.

С наступлением темноты охотничьи голоса справа, слева и сзади придвинулись ближе — так близко, что не раз посылали волны страха сквозь напрягавшихся в упряжке собак и повергали их в короткие приступы паники.

Когда после одной из таких паник он вместе с Генри снова водворил собак в постромки, Билл сказал:

— Хоть бы они где-нибудь наткнулись на дичь, ушли бы да оставили нас в покое.

— Да, изводят они нервы страшно, — посочувствовал Генри.

Больше они не проронили ни слова, пока не разбили лагерь.

Генри нагнулся над булькающим котелком с бобами и подкладывал в него льду, как вдруг его напугал звук удара, возглас Билла и резкий, злобный визг боли из собачьей своры. Он выпрямился как раз вовремя, чтобы увидеть, как смутная тень исчезает по снегу под покровом мрака. Потом он разглядел Билла, стоявшего среди собак не то с торжеством, не то с досадой; в одной руке он держал увесистую дубину, а в другой — хвост и часть тушки вяленого на солнце лосося.

— Половину-то оно ухватило, — объявил он, — да зато и я его огрел как следует. Слыхал, как оно взвизгнуло?

— На кого оно похоже? — спросил Генри.

— Не разглядел. Только четыре ноги, пасть да шерсть — точь-в-точь собака.

— Верно, ручной волк, я так думаю.

— Уж больно ручной, кто б он там ни был, коли заявляется прямо в лагерь к самой кормёжке да урывает свою долю рыбы.

В ту ночь, когда ужин был окончен и они сидели на продолговатом ящике, посасывая трубки, кольцо горящих глаз сомкнулось ещё теснее, чем прежде.

— Хоть бы они вспугнули где стадо лосей или ещё чего, ушли бы да оставили нас в покое, — сказал Билл.

Генри хмыкнул с таким выражением, в котором не было одного лишь сочувствия, и с четверть часа они просидели в молчании: Генри уставившись на огонь, а Билл — на кольцо глаз, горевших во тьме сразу за границей отсветов костра.

— Хоть бы мы уже подъезжали к Мак-Гэрри, — начал он снова.

— Да заткнись ты со своими «хоть бы» да причитаниями, — сердито выпалил Генри. — У тебя желудок не в порядке, вот что тебя мучает. Проглоти ложку соды — и сразу подобреешь на диво да станешь товарищем поприятнее.

Наутро Генри разбудила пылкая брань, исходившая из уст Билла. Генри приподнялся на локте и увидел, что его товарищ стоит среди собак у вновь разведённого костра, воздев руки в проклятиях, с искажённым яростью лицом.

— Эй! — окликнул его Генри. — Что там ещё стряслось?

— Лягушка пропал, — донёсся ответ.

— Быть не может.

— А я тебе говорю — пропал.

Генри выскочил из-под одеял и кинулся к собакам. Он тщательно пересчитал их и присоединился к товарищу, проклиная силу Дебрей, что лишила их ещё одной собаки.

— Лягушка был самый сильный пёс во всей упряжке, — заключил наконец Билл.

— Да и не глупый пёс к тому же, — прибавил Генри.

Так была записана вторая эпитафия за два дня.

Хмурый завтрак был съеден, и четверо оставшихся собак впряжены в нарты. День был повторением дней минувших. Люди безмолвно тащились по лицу застывшего мира. Тишину нарушали лишь голоса преследователей, что незримо тянулись за ними по пятам. С приходом ночи, среди дня, голоса зазвучали ближе — преследователи придвинулись, по своему обыкновению; и собаки заволновались, испугались и не раз ударялись в панику, путая постромки и всё больше угнетая обоих путников.

— Ну вот, теперь-то я вас угомоню, дурни, — сказал в тот вечер Билл с удовлетворением, выпрямляясь по завершении своей работы.

Генри оставил стряпню и подошёл посмотреть. Его товарищ не просто привязал собак — он привязал их на индейский манер, с помощью палок. К шее каждой собаки он прикрепил кожаный ремень. К этому ремню, у самой шеи, чтобы пёс не мог дотянуться до него зубами, он привязал крепкую палку четырёх или пяти футов в длину. Другой же конец палки был, в свою очередь, привязан кожаным ремнём к воткнутому в землю колу. Пёс не мог перегрызть кожу у своего конца палки. А палка мешала ему добраться до кожи, что скрепляла другой конец.

Генри одобрительно кивнул головой.

— Это единственная хитрость, что удержит Одноухого, — сказал он. — Он перегрызает кожу чисто, как ножом, да чуть ли не вдвое быстрее. Все они поутру будут тут как тут, в целости и сохранности.

— Уж будь спокоен, — подтвердил Билл. — Если хоть одна пропадёт, останусь без кофе.

— Они попросту знают, что нам их застрелить нечем, — заметил Генри перед сном, кивнув на сверкающее кольцо, что смыкалось вокруг них. — Всадить бы в них пару пуль — они бы враз стали почтительнее. Каждую ночь всё ближе подбираются. Отведи глаза от огня да вглядись хорошенько — вон! Видал того?

Какое-то время оба забавлялись, наблюдая за движением смутных теней на краю освещённого круга. Если пристально и упорно всматриваться туда, где во тьме горела пара глаз, очертания зверя мало-помалу проступали. Порой они даже видели, как эти тени двигаются.

Шум среди собак привлёк внимание путников. Одноухий издавал быстрые, нетерпеливые повизгивания, рвался во всю длину своей палки к темноте и то и дело прерывался, чтобы яростно вцепиться зубами в палку.

— Гляди-ка, Билл, — прошептал Генри.

Прямо в круг света крадущимся, боковым движением скользнуло похожее на собаку животное. Оно двигалось с недоверием и дерзостью разом, осторожно наблюдая за людьми, но сосредоточив всё внимание на собаках. Одноухий тянулся во всю длину палки к пришельцу и повизгивал от нетерпения.

— Этот дурень Одноухий, похоже, не больно-то и струсил, — тихо сказал Билл.

— Это волчица, — прошептал в ответ Генри, — вот тебе и разгадка про Фэтти и Лягушку. Она у стаи вроде приманки. Выманивает пса, а тогда уж все прочие набрасываются и пожирают его.

Костёр затрещал. Полено с громким шипением развалилось надвое. При этом звуке странный зверь отпрянул назад, в темноту.

— Генри, а я вот что думаю, — объявил Билл.

— Что думаешь?

— Думаю, это та самая, которую я огрел дубиной.

— Ни малейшего сомнения на всём белом свете, — отозвался Генри.

— И вот что я скажу, — продолжал Билл, — эдакая свойская повадка этого зверя с кострами подозрительна и безнравственна.

— Уж наверняка она знает побольше, чем положено уважающему себя волку, — согласился Генри. — Волк, что смекает, как явиться к собакам в час кормёжки, — тёртый калач.

— У старика Виллана был когда-то пёс, что сбежал к волкам, — рассуждал Билл вслух. — Уж мне ли не знать. Я сам подстрелил его из стаи на лосином выгоне, там, на Литтл-Стике. А старик Виллан ревел как малое дитя. Три года, говорит, его не видал. Всё это время с волками бегал.

— Верно ты угадал, Билл. Этот волк — пёс, и не раз он едал рыбу с руки человека.

— И коли мне выпадет случай, этот волк, что пёс, станет просто мясом, — заявил Билл. — Мы не можем больше терять собак.

— Да у тебя всего три патрона, — возразил Генри.

— Дождусь верного выстрела, — ответил тот.

Наутро Генри развёл костёр заново и сварил завтрак под храп своего товарища.

— Ты так уж больно сладко спал, — сказал ему Генри, растолкав к завтраку. — Духу не хватило будить.

Билл принялся сонно есть. Он заметил, что кружка его пуста, и потянулся было к котелку. Но котелок стоял вне досягаемости, подле Генри.

— Слушай, Генри, — мягко упрекнул он, — ты часом ничего не забыл?

Генри с превеликой тщательностью огляделся и покачал головой. Билл поднял пустую кружку.

— Кофе тебе не полагается, — объявил Генри.

— Неужто кончился? — встревоженно спросил Билл.

— Нет.

— Может, боишься, пищеварение мне испортит?

— Нет.

Кровь гневным румянцем прилила к лицу Билла.

— Тогда мне не терпится, я весь горю от нетерпения услыхать, как ты это объяснишь, — сказал он.

— Спанкер пропал, — ответил Генри.

Не торопясь, с видом человека, смирившегося с бедой, Билл повернул голову и, не вставая, пересчитал собак.

— Как это вышло? — спросил он безучастно.

Генри пожал плечами.

— Не знаю. Разве что Одноухий его отгрыз. Сам-то он никак не мог, это уж точно.

— Треклятая тварь. — Билл говорил серьёзно и медленно, не выдавая клокотавшей внутри ярости. — Оттого что сам себя отгрызть не сумел, взял да отгрыз Спанкера.

— Ну, Спанкеровым мукам теперь конец; думаю, к этому часу он уж переварился и разгуливает по округе в брюхе у двух десятков разных волков, — произнёс Генри эпитафию по этой, последней из пропавших собак. — Выпей кофе, Билл.

Но Билл покачал головой.

— Да пей же, — упрашивал Генри, приподнимая котелок.

Билл отодвинул кружку в сторону.

— Провалиться мне на этом месте, если выпью. Сказал, что не выпью, коли хоть одна собака пропадёт, — и не выпью.

— А кофе-то распрекрасный, — соблазнял Генри.

Но Билл упёрся и всухомятку доел свой завтрак, запивая его бормотанием проклятий в адрес Одноухого за учинённую им проделку.

— Нынче ночью привяжу их так, чтоб друг до дружки не дотянулись, — сказал Билл, когда они трогались в путь.

Не прошли они и сотни ярдов, как Генри, шедший впереди, наклонился и поднял что-то, обо что зацепилась его лыжа. Было темно, разглядеть он не мог, но узнал на ощупь. Он отшвырнул находку назад, так что она ударилась о нарты и, подскакивая, катилась, пока не остановилась о лыжи Билла.

— Может, в хозяйстве пригодится, — сказал Генри.

Билл ахнул. Это было всё, что осталось от Спанкера, — та самая палка, к которой его привязали.

— Сожрали с потрохами, со шкурой, — объявил Билл. — Палка чиста, что твой свисток. Кожу с обоих концов обглодали. Голодны они как черти, Генри, и заставят они нас с тобой поломать голову, пока эта дорога не кончится.

Генри дерзко рассмеялся.

— Прежде меня этак волки не преследовали, зато я через куда худшее прошёл и здоровьем не поплатился. Не такой я лёгкой добычей достанусь, Билл, сынок, чтоб с ним справилась горстка этих окаянных тварей.

— Не знаю, не знаю, — зловеще пробормотал Билл.

— Ну, узнаешь как следует, когда доберёмся до Мак-Гэрри.

— Не больно я в это верю, — не унимался Билл.

— Ты просто расклеился, вот что с тобой, — изрёк Генри непререкаемым тоном. — Тебе хины надо, и я тебя как следует ею накачаю, чуть только доберёмся до Мак-Гэрри.

Билл хмыкнул в знак несогласия с этим диагнозом и погрузился в молчание. День был как все прочие. Рассвело в девять. В полдень южный край неба согрело невидимое солнце; а затем настала холодная серая пелена дня, что тремя часами позже сольётся с ночью.

Едва только солнце сделало свою тщетную попытку показаться, Билл вытащил ружьё из-под ремней, стягивавших поклажу, и сказал:

— Ты знай себе шагай, Генри, а я пойду погляжу, что тут к чему.

— Держался бы ты лучше нарт, — запротестовал его товарищ. — У тебя всего три патрона, и мало ли что может приключиться.

— Ну, кто теперь причитает? — торжествующе спросил Билл.

Генри ничего не ответил и побрёл дальше в одиночестве, хотя то и дело тревожно оглядывался в серую пустошь, где скрылся его товарищ. Час спустя, срезав напрямик там, где нартам приходилось делать крюк, Билл нагнал его.

— Они рассыпались и рыщут широким кругом, — сказал он. — Не отстают от нас и заодно дичь высматривают. Понимаешь, они-то в нас уверены, только знают, что придётся обождать, чтоб нас взять. А пока они не прочь прихватить всё съедобное, что подвернётся.

— Ты хочешь сказать, они думают, что уверены в нас, — колко поправил Генри.

Но Билл пропустил это мимо ушей.

— Кое-кого из них я видал. Тощие они дальше некуда. Небось не ели неделями, кроме Фэтти, Лягушки да Спанкера; а их так много, что этого им надолго не хватило. Отощали до ужаса. Рёбра — что стиральная доска, брюхо к самому хребту подтянуло. Отчаянные они, доложу тебе. Скоро совсем осатанеют, вот тогда держись.

Несколько минут спустя Генри, шедший теперь позади нарт, тихо, предостерегающе свистнул. Билл обернулся, поглядел и без шума остановил собак. Сзади, из-за последнего поворота, прямо на виду, по той самой колее, что они только что проложили, трусила пушистая, крадущаяся тень. Нос её был опущен к следу, а бежала она особой скользящей, лёгкой рысцой. Когда они остановились, остановилась и она, вскинув голову и упорно разглядывая их подрагивающими ноздрями, что ловили и изучали их запах.

— Это волчица, — ответил Билл.

Собаки улеглись в снег, и он прошёл мимо них, чтобы присоединиться к товарищу у нарт. Вдвоём они наблюдали за странным зверем, что преследовал их который день и уже успел погубить половину их упряжки.

Пристально всмотревшись, зверь протрусил вперёд несколько шагов. Так он повторил не раз, пока не оказался ярдах в ста от них. Он замер, вскинув голову, у самой купы елей и зрением и чутьём изучал снаряжение наблюдавших за ним людей. Он глядел на них странно тоскующим взглядом, на манер собаки; но в этой тоске не было и следа собачьей привязанности. То была тоска, порождённая голодом, — жестокая, как её собственные клыки, беспощадная, как сама стужа.

Для волка зверь был крупный, и в исхудалом теле угадывались очертания животного, что среди своих сородичей числилось едва ли не в самых больших.

— В плечах будет добрых два с половиной фута, — заметил Генри. — Да и в длину, побьюсь об заклад, все пять наберётся.

— Масть какая-то чудная для волка, — рассудил Билл. — Отродясь не видал рыжих волков. А этот вроде как в корицу отдаёт.

Никакой корицы, конечно, в звере не было. Шкура на нём была самая что ни на есть волчья. Преобладал в ней серый цвет, и всё же проступал сквозь него слабый рыжеватый отлив — отлив непонятный, то возникавший, то пропадавший, скорее похожий на обман зрения: вот шерсть серая, явственно серая, а вот снова мелькнёт и блеснёт в ней смутная рыжина, какую и не подберёшь под привычные мерки.

— Ни дать ни взять здоровенный ездовой пёс, лайка, — сказал Билл. — Того гляди хвостом завиляет, право слово.

— Эй ты, лайка! — крикнул он. — Поди сюда, как там тебя звать!

— Тебя-то он ни капельки не боится, — рассмеялся Генри.

Билл угрожающе замахал рукой и громко закричал, но зверь не выказал ни тени страха. Единственное, что в нём переменилось, — он словно бы весь подобрался, насторожился. Он по-прежнему глядел на них с беспощадной голодной тоской. Они были мясом, а он был голоден; и он охотно подошёл бы да съел их, достало бы только смелости.

— Слышь, Генри, — сказал Билл, невольно понизив голос до шёпота, будто перенимая повадку зверя. — Три патрона у нас всего-то. Но тут промаху не будет. Не промахнёшься. Он у нас троих собак увёл, пора бы это дело прекратить. Что скажешь?

Генри кивнул в знак согласия. Билл осторожно вытянул ружьё из-под ремней, крепивших поклажу. Ружьё уже пошло было к плечу, да так туда и не добралось. Ибо в тот самый миг волчица прыгнула вбок с тропы, метнулась в купу елей и скрылась.

Мужчины переглянулись. Генри протяжно и понимающе присвистнул.

— Мог бы и раньше смекнуть, — упрекнул себя вслух Билл, укладывая ружьё на место. — Ясное дело, коли волк настолько умён, что подходит к собакам к самой кормёжке, так он и про ружья всё разумеет. Вот что я тебе скажу, Генри, — это чудище и есть причина всех наших бед. Кабы не она, у нас бы теперь шесть собак было, а не три. И вот что я тебе ещё скажу, Генри: я эту тварь достану. На открытом месте её не подстрелишь — больно хитра. А я её подкараулю. Уложу из засады, верно как то, что звать меня Билл.

— Только смотри не заходи в своих ухищрениях слишком далеко, — предостерёг товарищ. — Ежели вся стая на тебя кинется, от тех трёх патронов проку будет как от трёх воплей в преисподней. Голодны эти твари — страсть, и коли уж возьмутся за тебя, то, будь уверен, доберутся, Билл.

В тот вечер они разбили лагерь пораньше. Три собаки не могли тащить нарты ни так скоро, ни так долго, как шесть, и на них уже видны были явные признаки того, что силы на исходе. И спать мужчины улеглись рано, причём Билл первым делом позаботился о том, чтобы собаки были привязаны так, чтобы не дотянуться друг до друга зубами.

Но волки становились всё смелее, и не раз мужчины пробуждались ото сна. Так близко подступали волки, что собаки обезумели от ужаса, и приходилось время от времени подбрасывать в костёр дров, чтобы отогнать дерзких грабителей на безопасное расстояние.

— Слыхал я, как моряки толкуют про акул, что за кораблём увязываются, — заметил Билл, забираясь обратно под одеяла после очередной такой подкормки костра. — Так вот, эти волки — сущие сухопутные акулы. Дело своё они знают получше нашего и по нашему следу тащатся вовсе не ради здоровья. Доберутся они до нас. Точно тебе говорю, Генри, доберутся.

— Тебя-то они, считай, наполовину уже одолели, коли ты этак толкуешь, — резко возразил Генри. — Кто говорит, что побит, тот наполовину и побит. А судя по тому, как ты разошёлся, ты уж наполовину и съеден.

— Они и не таких молодцов заедали, как мы с тобой, — ответил Билл.

— Да будет тебе каркать. Мочи нет тебя слушать.

Генри сердито повернулся на бок, но, к своему удивлению, не дождался от Билла ответной вспышки. А ведь это было не в Билловом обычае — резкое слово его легко распаляло. Генри долго размышлял над этим, прежде чем уснуть, и, когда веки его дрогнули и он задремал, в голове его вертелась мысль: «Тут и гадать нечего — совсем Билл раскис. Надо будет завтра его чем-нибудь подбодрить».