Глава 16 из 25

Глава II. Безумный бог

В форте Юкон жило немного белых. Все они были в этих краях уже давно. Себя они называли «старожилами» и немало гордились этим званием. К прочим, недавно пришедшим в этот край, они не питали ничего, кроме презрения. Люди, что сходили на берег с пароходов, были новичками. Их прозвали «чечако», и всякий раз при этом слове они морщились, как от щелчка. Хлеб они пекли на разрыхлителе. В этом и заключалось обидное различие между ними и старожилами, которые, изволите видеть, ставили тесто на закваске — потому что разрыхлителя у них попросту не было.

Впрочем, всё это к делу не относится. Люди в форте презирали новоприбывших и тешились, глядя, как тех настигает беда. Особенно же радовались они опустошениям, что творили среди собак новичков Белый Клык и его отпетая свора. Когда прибывал пароход, обитатели форта неизменно спускались к берегу поглазеть на потеху. Они ждали её с тем же нетерпением, что и индейские псы, и притом умели по достоинству оценить свирепую и хитрую роль, какую играл во всём этом Белый Клык.

Но был среди них один человек, которого эта забава веселила особенно. Он прибегал при первом же гудке парохода; а когда последняя схватка была окончена и Белый Клык со стаей разбегались, он медленно возвращался в форт, и лицо его было отяжелевшим от сожаления. Порой, когда какой-нибудь изнеженный пёс с юга падал наземь, испуская под клыками стаи предсмертный визг, этот человек не мог совладать с собой: он подпрыгивал на месте и вскрикивал от восторга. И всегда острый, жадный взгляд его был прикован к Белому Клыку.

Прочие обитатели форта прозвали этого человека Красавчиком. Имени его никто не знал, и по всему краю он был известен как Красавчик Смит. Но красавцем он не был ни в малейшей степени. Прозвищем своим он был обязан противоречию. Он был безобразен в высшей степени. Природа поскупилась на него. Начать с того, что он был мал ростом; а на щуплом его тельце сидела ещё более разительно щуплая голова. Макушку её можно было бы сравнить с остриём. И правда, в мальчишеские годы, ещё до того как товарищи окрестили его Красавчиком, его звали «Булавочная головка».

Кзади голова его от макушки скатывалась к шее, а спереди неумолимо сбегала вниз, к низкому и на редкость широкому лбу. А отсюда, словно раскаявшись в своей скупости, Природа щедрой рукой рассыпала прочие его черты. Глаза у него были большие, и между ними умещалось расстояние ещё в два таких глаза. Лицо его, в сравнении со всем остальным, было чудовищно велико. Чтобы найти для него нужное место, Природа наделила его огромной, выдающейся вперёд челюстью. Широкая и тяжёлая, она выступала вперёд и книзу, покуда не казалось, что она покоится у него на груди. Пожалуй, впечатление это происходило оттого, что тонкая шея изнемогала, не в силах как должно держать столь тяжкую ношу.

Челюсть эта наводила на мысль о свирепой решимости. Но чего-то в ней недоставало. Быть может, оттого, что было чересчур. Быть может, челюсть была слишком велика. Так или иначе, она лгала. Красавчик Смит был известен во всей округе как самый трусливый из малодушных плаксивых трусов. Дабы завершить его портрет, добавим, что зубы его были крупны и желты, а два клыка, побольше прочих, торчали из-под тощих губ, точно у зверя. Глаза его были жёлты и мутны, будто у Природы иссякли краски и она выдавила ему дно всех своих тюбиков. То же было и с волосами: редкие, растущие как попало, грязно-жёлтые и мутно-жёлтые, они поднимались на голове и торчали из лица нежданными пучками и клоками, напоминая с виду сбитые ветром хлеба.

Словом, Красавчик Смит был уродом, но вина за это лежала не на нём. Он был не в ответе. Такова уж была глина, из которой его вылепили. Он стряпал прочим обитателям форта, мыл посуду и справлял всю чёрную работу. Его не презирали. Скорее, его терпели с широким человеческим снисхождением, как терпят всякую тварь, обиженную при своём сотворении. К тому же его боялись. Его трусливые вспышки бешенства заставляли других опасаться выстрела в спину или яда в кофе. Но кому-то надо было стряпать, а Красавчик Смит, при всех прочих своих изъянах, стряпать умел.

Вот каков был человек, что заглядывался на Белого Клыка, восхищался его свирепой доблестью и жаждал им завладеть. С первого же дня он стал делать Белому Клыку заискивающие подходы. Поначалу Белый Клык попросту не обращал на него внимания. Позднее, когда подходы стали настойчивее, Белый Клык ощетинивался, скалил зубы и пятился прочь. Человек этот был ему не по нраву. Дух его был дурен. Белый Клык чуял в нём зло и страшился протянутой руки и попыток вкрадчивой ласковой речи. За всё это он ненавидел этого человека.

Для существ попроще добро и зло — вещи, понимаемые просто. Добро означает всё, что несёт облегчение, довольство и избавление от боли. Оттого добро и любимо. Зло означает всё, что чревато неудобством, угрозой и болью, и потому ненавистно. Дух Красавчика Смита был для Белого Клыка дурным. От искривлённого тела и вывернутого ума этого человека тайными путями, точно испарения с малярийных болот, исходили эманации внутренней порчи. Не рассудком, не одними лишь пятью чувствами, но иными, более далёкими и неизведанными чувствами доходило до Белого Клыка ощущение, что человек этот зловещ, чреват злом, начинён бедою, а стало быть, есть вещь дурная, которую мудро ненавидеть.

Белый Клык был в стойбище Серого Бобра, когда Красавчик Смит явился туда впервые. По слабому звуку его далёких ещё шагов, прежде чем тот показался, Белый Клык уже знал, кто идёт, и начинал щетиниться. Он лежал, разнежившись в блаженной истоме, но быстро вскочил и, едва человек подошёл, ускользнул по-волчьи к самому краю стойбища. Он не понимал, о чём они говорят, но видел, как человек и Серый Бобр беседуют между собой. Раз человек указал на него, и Белый Клык оскалился в ответ так, будто рука уже опускалась на него, — а ведь она была за пятьдесят футов. Человек рассмеялся; а Белый Клык прокрался прочь, под защиту леса, поворачивая голову и наблюдая, покуда мягко скользил над землёй.

Серый Бобр не пожелал продавать собаку. Торговлей он разбогател и ни в чём не нуждался. К тому же Белый Клык был животным ценным — самой сильной упряжной собакой, какой Серый Бобр когда-либо владел, и лучшим вожаком. Более того, не было ему равного пса ни на Маккензи, ни на Юконе. Он умел драться. Он убивал других собак так же легко, как люди бьют комаров. (При этих словах глаза Красавчика Смита загорелись, и он жадным языком облизнул тонкие губы.) Нет, Белый Клык не продаётся ни за какую цену.

Но Красавчик Смит знал повадки индейцев. Он часто наведывался в стойбище Серого Бобра, и под полой у него всегда была припрятана чёрная бутылка, а то и две. Одно из свойств виски — плодить жажду. Серого Бобра одолела жажда. Его воспалённые перепонки и обожжённый желудок начали требовать всё больше и больше жгучей влаги; а рассудок его, вконец сбитый с толку непривычным зельем, дозволял ему пуститься на что угодно, лишь бы её раздобыть. Деньги, вырученные за меха, рукавицы и мокасины, стали таять. Они уходили всё быстрее, и чем короче становился его денежный мешочек, тем короче делался его нрав.

В конце концов не стало ни денег, ни товара, ни выдержки. У него не осталось ничего, кроме жажды — а это само по себе достояние немалое, и с каждым трезвым вздохом оно росло всё непомернее. Тогда-то Красавчик Смит и завёл с ним снова разговор о продаже Белого Клыка; но на сей раз цена предлагалась в бутылках, а не в долларах, и уши Серого Бобра слушали куда охотнее.

— Твоя лови собака, твоя бери, ладно, — таково было его последнее слово.

Бутылки были доставлены, но лишь через два дня.

— Твоя лови собака, — сказал Красавчик Смит Серому Бобру.

Однажды вечером Белый Клык прокрался в стойбище и с довольным вздохом улёгся. Грозного белого бога здесь не было. Уже который день выказывал тот всё настойчивее своё желание наложить на него руки, и всё это время Белому Клыку приходилось держаться подальше от стойбища. Он не знал, какое зло сулили эти упорные руки. Он знал лишь, что зло они сулят, и притом непременно, и что лучше ему держаться от них подальше.

Но едва он улёгся, как Серый Бобр, пошатываясь, подошёл к нему и обвязал ему шею кожаным ремнём. Он сел рядом с Белым Клыком, держа конец ремня в руке. В другой руке он держал бутылку, которую время от времени опрокидывал над головой под аккомпанемент булькающих звуков.

Так прошёл час, когда содрогание почвы под ногами возвестило о том, кто приближался. Белый Клык услышал это первым и уже щетинился, узнав шаги, тогда как Серый Бобр всё ещё тупо клевал носом. Белый Клык попытался тихонько вытянуть ремень из руки хозяина; но расслабленные пальцы крепко сомкнулись, и Серый Бобр очнулся.

Красавчик Смит вошёл в стойбище и остановился над Белым Клыком. Тот тихо зарычал на существо, внушавшее страх, зорко следя за поведением его рук. Одна рука протянулась вперёд и стала опускаться ему на голову. Тихое рычание Белого Клыка сделалось напряжённым и хриплым. Рука медленно продолжала опускаться, а он припадал под ней к земле, злобно косясь на неё, и рычание его становилось всё короче и короче, по мере того как рука с учащённым дыханием приближалась к развязке. Вдруг он щёлкнул зубами, ударив клыками, словно змея. Рука отдёрнулась, и зубы впустую сомкнулись с резким лязгом. Красавчик Смит перепугался и разгневался. Серый Бобр огрел Белого Клыка по голове, так что тот съёжился, прижавшись к земле в почтительном повиновении.

Подозрительный взгляд Белого Клыка следил за каждым движением. Он видел, как Красавчик Смит ушёл и вернулся с толстой дубиной. Затем Серый Бобр передал ему конец ремня. Красавчик Смит зашагал прочь. Ремень натянулся. Белый Клык упёрся. Серый Бобр надавал ему тумаков справа и слева, чтобы тот встал и пошёл. Он подчинился, но рванулся вперёд, бросившись на чужака, который его уводил. Красавчик Смит не отскочил в сторону. Он этого и ждал. Он ловко взмахнул дубиной, оборвал прыжок на полпути и швырнул Белого Клыка оземь. Серый Бобр рассмеялся и одобрительно кивнул. Красавчик Смит снова натянул ремень, и Белый Клык, обмякший и оглушённый, с трудом поднялся на ноги.

Второй раз он не рванулся. Одного удара дубиной хватило, чтобы убедить его: белый бог умеет ею владеть, а он был слишком мудр, чтобы бороться с неизбежным. И вот он угрюмо потрусил у ног Красавчика Смита, поджав хвост, но всё же тихо ворча себе под нос. А Красавчик Смит зорко за ним следил, держа дубину наготове, чтобы в любой миг ударить.

В форте Красавчик Смит надёжно привязал его и пошёл спать. Белый Клык прождал час. Затем он пустил в ход зубы, и за какие-нибудь десять секунд был свободен. Времени он не терял. Не было и следа бесполезного грызения. Ремень был перекушен поперёк, наискось, почти так же ровно, как если бы его перерезали ножом. Белый Клык поднял взгляд на форт, щетинясь и рыча разом. Затем он повернулся и потрусил обратно, в стойбище Серого Бобра. Он не был обязан верностью этому странному и грозному богу. Он отдал себя Серому Бобру и Серому Бобру, по его разумению, по-прежнему принадлежал.

Но всё, что было прежде, повторилось — с разницей. Серый Бобр вновь привязал его ремнём, а поутру передал Красавчику Смиту. И вот тут-то и заключалась разница. Красавчик Смит задал ему трёпку. Крепко привязанный, Белый Клык мог лишь бессильно беситься да сносить наказание. В ход пошли и дубина, и плеть, и он изведал самое жестокое избиение, какое случилось ему в жизни. Даже та великая порка, что задал ему в щенячестве Серый Бобр, была кроткой в сравнении с этой.

Красавчику Смиту дело это было в радость. Он упивался им. Он злорадствовал над своей жертвой, и глаза его тускло пылали, покуда он взмахивал плетью или дубиной и слушал крики боли Белого Клыка, его беспомощный рёв и рычание. Ибо Красавчик Смит был жесток той жестокостью, какою жестоки трусы. Сам он раболепствовал и хныкал под ударами или гневными речами человека, зато вымещал обиду на существах слабее себя. Всё живое любит власть, и Красавчик Смит не был исключением. Лишённый возможности проявить власть среди себе подобных, он обращался к тварям более низким и на них утверждал жизнь, что была в нём. Но Красавчик Смит не сам себя сотворил, и никакой вины на него возложить нельзя. Он явился на свет с искривлённым телом и звериным умом. Такова была глина, из которой его слепили, и мир вылепил её недоброй рукой.

Белый Клык знал, за что его бьют. Когда Серый Бобр обвязал ему шею ремнём и передал конец ремня в руки Красавчику Смиту, Белый Клык понял, что бог его желает, чтобы он ушёл с Красавчиком Смитом. А когда Красавчик Смит оставил его привязанным у форта, он понял, что Красавчик Смит желает, чтобы он там оставался. Стало быть, он ослушался воли обоих богов и заслужил положенное наказание. Ему и прежде доводилось видеть, как собаки меняют хозяев, и он видел, как беглецов бьют так же, как били теперь его. Он был мудр, и всё же в природе его таились силы, что были выше мудрости. Одной из них была верность. Он не любил Серого Бобра, и всё же, даже наперекор его воле и гневу, он был ему предан. Он не мог иначе. Верность эта была свойством той глины, из которой он состоял. То было свойство, присущее именно его роду; свойство, что выделяло его породу из всех прочих; свойство, что позволило волку и дикому псу выйти из глуши и стать спутниками человека.

После порки Белого Клыка приволокли обратно в форт. Но на сей раз Красавчик Смит привязал его палкой. Нелегко отречься от бога, так и с Белым Клыком. Серый Бобр был его собственным особым богом, и, вопреки воле Серого Бобра, Белый Клык всё ещё держался за него и не желал отступиться. Серый Бобр предал и покинул его, но это ничего не меняло. Недаром отдал он себя Серому Бобру душою и телом. Со стороны Белого Клыка не было никакой оговорки, и узы эти не так-то легко было порвать.

И вот ночью, когда обитатели форта спали, Белый Клык пустил в ход зубы против палки, что держала его. Дерево было выдержанное и сухое, а привязано к шее так тесно, что он едва мог достать до него зубами. Лишь ценою тягчайшего мышечного усилия и изгибания шеи ему удалось зажать дерево между зубами — да и то едва-едва; и лишь безмерным терпением, растянувшимся на многие часы, удалось ему перегрызть палку. Такого от собак не ждали. Дело было небывалое. Но Белый Клык совершил его и ранним утром потрусил прочь от форта, волоча на шее обрубок палки.

Он был мудр. Но будь он только мудр, он не вернулся бы к Серому Бобру, который уже дважды предал его. Однако была в нём верность, и он вернулся, чтобы быть преданным в третий раз. Он снова покорно дал Серому Бобру обвязать ему шею ремнём, и снова Красавчик Смит явился забрать его. И на сей раз его избили ещё жесточе, чем прежде.

Серый Бобр невозмутимо взирал, как белый человек орудует плетью. Он не подал никакой защиты. То была уже не его собака. Когда порка окончилась, Белый Клык был при смерти. Изнеженный пёс с юга издох бы под такими побоями, но не он. Школа его жизни была суровее, да и сам он был крепче закалён. В нём было чересчур много жизненной силы. Слишком крепко держался он за жизнь. Но был он очень плох. Поначалу он и волочиться-то не мог, и Красавчику Смиту пришлось ждать его добрых полчаса. А затем, ослеплённый и шатающийся, он потащился у ног Красавчика Смита обратно к форту.

Но теперь его привязали цепью, что была не по зубам, и он тщетно старался рывками выдернуть скобу из бревна, в которое она была вбита. Спустя несколько дней Серый Бобр, отрезвевший и разорённый, отправился вверх по Поркьюпайну в свой долгий путь к Маккензи. Белый Клык остался на Юконе, во владении человека, наполовину безумного и целиком звериного. Но что ведает собака в своём сознании о безумии? Для Белого Клыка Красавчик Смит был подлинным, пусть и ужасным, богом. То был в лучшем случае бог безумный, но Белый Клык ничего не знал о безумии; он знал лишь, что должен покориться воле этого нового хозяина, повиноваться всякой его прихоти и причуде.