Глава 17 из 25

Глава III. Царство ненависти

Под опекой безумного бога Белый Клык превратился в исчадие ада. Его держали на цепи в загоне позади форта, и здесь Красавчик Смит дразнил его, изводил и доводил до бешенства мелкими истязаниями. Человек скоро подметил, до чего чувствителен Белый Клык к насмешке, и взял за правило, причинив ему боль каким-нибудь коварством, вдобавок насмехаться над ним. Смех этот был громким, полным презрения, и в то же время бог издевательски тыкал в Белого Клыка пальцем. В такие минуты разум покидал Белого Клыка, и в приступах ярости он безумствовал даже сильнее, чем сам Красавчик Смит.

Прежде Белый Клык был врагом лишь себе подобных — и врагом свирепым. Теперь же он стал врагом всего живого и сделался свирепее прежнего. Его мучили до того, что он ненавидел слепо, без малейшей искры рассудка. Он ненавидел цепь, что держала его, людей, что заглядывали к нему сквозь щели загона, собак, что сопровождали людей и злобно рычали на него, беспомощного. Он ненавидел самое дерево загона, что держало его в неволе. И прежде всего, больше всего, до конца — он ненавидел Красавчика Смита.

Но у Красавчика Смита была своя цель во всём, что он делал с Белым Клыком. Однажды у загона собралась толпа мужчин. Красавчик Смит вошёл с дубинкой в руке и снял цепь с шеи Белого Клыка. Когда хозяин вышел, Белый Клык, оказавшись на свободе, заметался по загону, силясь добраться до людей снаружи. Он был великолепен в своей грозности. Целых пять футов в длину и два с половиной фута в холке, он далеко превосходил весом волка тех же размеров. От матери он унаследовал более тяжёлое сложение собаки, так что весил — без единой унции жира, без единого лишнего кусочка плоти — свыше девяноста фунтов. Всё это были мышцы, кости и жилы — боевая плоть в наилучшем состоянии.

Дверь загона снова отворялась. Белый Клык замер. Творилось что-то небывалое. Он ждал. Дверь распахнулась шире. Затем внутрь втолкнули огромного пса, и дверь захлопнулась за ним. Белый Клык никогда не видел такой собаки (это был мастиф), но ни величина, ни свирепый вид пришельца его не устрашили. Вот наконец существо — не дерево и не железо, — на котором можно выместить свою ненависть. Он метнулся вперёд, сверкнув клыками, и распорол мастифу шею сбоку. Мастиф встряхнул головой, хрипло зарычал и бросился на Белого Клыка. Но Белый Клык был везде и всюду, неизменно ускользая и увёртываясь, налетая и полосуя клыками и вовремя отскакивая, чтобы избежать расплаты.

Люди снаружи кричали и рукоплескали, а Красавчик Смит, вне себя от восторга, упивался тем, как Белый Клык рвал и терзал противника. У мастифа не было ни малейшей надежды с самого начала. Он был слишком грузен и медлителен. В конце концов, пока Красавчик Смит отгонял Белого Клыка дубинкой, хозяин выволок мастифа наружу. Затем последовала расплата по ставкам, и в ладони Красавчика Смита зазвенели деньги.

Белый Клык стал с нетерпением ждать, когда мужчины соберутся у его загона. Это означало драку, а драка была теперь единственным дозволенным ему способом выразить бурлившую в нём жизнь. Измученный, доведённый до ненависти, он содержался в неволе, и удовлетворить эту ненависть можно было лишь тогда, когда хозяину угодно было напустить на него другую собаку. Красавчик Смит верно оценил его силу, ибо Белый Клык неизменно выходил победителем. Однажды на него поочерёдно натравили трёх собак. В другой день сквозь дверь загона протолкнули взрослого волка, только что пойманного в глуши. А ещё как-то раз против него разом выставили двух псов. Это была его самая тяжёлая схватка, и хотя в конце концов он загрыз обоих, сам едва не был убит в этой борьбе.

Осенью, когда выпал первый снег и по реке пошло сало, Красавчик Смит взял места для себя и Белого Клыка на пароходе, шедшем вверх по Юкону, в Доусон. Белый Клык уже снискал себе в тех краях славу. Как «Боевого Волка» его знали далеко вокруг, и клетку, в которой его держали на палубе парохода, обыкновенно окружали любопытные. Он бесновался и рычал на них или же лежал смирно и разглядывал их с холодной ненавистью. Отчего бы ему их не ненавидеть? Он никогда не задавался этим вопросом. Он знал одну лишь ненависть и растворялся в её жаре. Жизнь обратилась для него в ад. Он не был создан для тесной неволи, какую терпят дикие звери от рук человека. И всё же обращались с ним именно так. Люди глазели на него, тыкали палками сквозь прутья, чтобы заставить рычать, а потом смеялись над ним.

Они были его средой, эти люди, и они лепили из его глины существо ещё более свирепое, чем задумала Природа. Тем не менее Природа наделила его податливостью. Там, где иное животное издохло бы или сломилось духом, он приноровился и выжил — и притом ничуть не сломившись духом. Быть может, Красавчик Смит, архизлодей и мучитель, и был способен сломить дух Белого Клыка, но пока что не было никаких признаков того, что это ему удаётся.

Если в Красавчике Смите сидел дьявол, то в Белом Клыке сидел другой, и оба они непрестанно бушевали друг против друга. В былые дни у Белого Клыка достало бы благоразумия припасть к земле и покориться человеку с дубинкой в руке; но теперь это благоразумие оставило его. Одного вида Красавчика Смита было довольно, чтобы ввергнуть его в неистовство. И когда они сходились вплотную и его отгоняли дубинкой, он продолжал рычать и огрызаться, скалить клыки. Последнего рыка из него нельзя было выбить никогда. Как бы жестоко его ни избивали, у него всегда оставался ещё один рык; и когда Красавчик Смит сдавался и отступал, дерзкий рык следовал за ним по пятам, или же Белый Клык кидался на прутья клетки, изрыгая свою ненависть.

Когда пароход прибыл в Доусон, Белый Клык сошёл на берег. Но и здесь он вёл жизнь напоказ, в клетке, окружённый любопытными. Его показывали как «Боевого Волка», и люди платили пятьдесят центов золотым песком, чтобы взглянуть на него. Ему не давали покоя. Стоило ему улечься и задремать, как его расталкивали острой палкой — дабы зрители получили сполна за свои деньги. Чтобы зрелище было занятнее, его почти всё время держали в ярости. Но хуже всего этого была та атмосфера, в которой он жил. Его считали самым устрашающим из диких зверей, и это доводили до него сквозь прутья клетки. Каждое слово, каждое осторожное движение людей внушало ему сознание собственной ужасающей свирепости. Всё это было лишним топливом для пламени его лютости. Итог мог быть только один: его свирепость питалась сама собою и возрастала. То был ещё один пример податливости его глины, его способности принимать ту форму, какую придавало ей давление среды.

Помимо того что его показывали, он был профессиональным бойцом. Через неравные промежутки времени, всякий раз, как удавалось устроить бой, его выводили из клетки и уводили в лес, за несколько миль от города. Обычно это случалось ночью, чтобы избежать вмешательства конной полиции Территории. После нескольких часов ожидания, когда наступал рассвет, прибывали зрители и собака, с которой ему предстояло драться. Так вышло, что он сражался с собаками всех размеров и пород. То была дикая земля, люди были дики, и бои обыкновенно велись насмерть.

Раз Белый Клык продолжал сражаться, ясно, что гибли другие собаки. Он не ведал поражений. Ранняя выучка, когда он бился с Лип-Липом и со всей щенячьей сворой, сослужила ему добрую службу. Было в нём то упорство, с каким он держался за землю. Ни одному псу не удавалось сбить его с ног. Таков был излюбленный приём волчьих пород — налететь на него, прямо или неожиданным броском вбок, в надежде ударить в плечо и опрокинуть. Гончие Маккензи, эскимосские и лабрадорские псы, хаски и маламуты — все пытались проделать с ним это, и все терпели неудачу. Никто не видел, чтобы он потерял опору под ногами. Люди рассказывали об этом друг другу и всякий раз ждали, что вот теперь-то это случится; но Белый Клык неизменно их разочаровывал.

К тому же была в нём молниеносная быстрота. Она давала ему громадное преимущество над противниками. Каков бы ни был их боевой опыт, они никогда не встречали пса, что двигался бы так стремительно, как он. Приходилось считаться и с мгновенностью его нападения. Обыкновенный пёс привык к предварительному обмену рыком, к ощетиниванию и ворчанию, и обыкновенный пёс оказывался сбит с ног и прикончен прежде, чем успевал начать драку или опомниться от неожиданности. Это случалось так часто, что вошло в обычай держать Белого Клыка, покуда другая собака не пройдёт через все свои приготовления, не изготовится как следует и даже не нападёт первой.

Но величайшим из всех преимуществ Белого Клыка был его опыт. Он знал о драках больше, чем любая из противостоявших ему собак. Он провёл больше боёв, умел встречать больше хитростей и уловок, да и сам знал больше уловок, а его собственный способ ведения боя едва ли можно было улучшить.

Со временем боёв у него становилось всё меньше и меньше. Люди отчаялись подобрать ему равного, и Красавчик Смит был вынужден выставлять против него волков. Индейцы ловили их для этой цели, и бой Белого Клыка с волком неизменно собирал толпу. Однажды раздобыли взрослую самку рыси, и на сей раз Белый Клык дрался за свою жизнь. Её быстрота не уступала его быстроте, её свирепость равнялась его свирепости; но он бился одними лишь клыками, а она — ещё и лапами с острыми когтями.

Но после рыси всякие бои для Белого Клыка прекратились. Не осталось больше зверей, с которыми он мог бы сразиться, — по крайней мере, не осталось таких, кого сочли бы достойным противником. И он оставался напоказ до самой весны, когда в тех краях объявился некий Тим Кинан, банкомёт в фараон. С ним прибыл первый бульдог, ступивший на землю Клондайка. То, что этому псу и Белому Клыку суждено было сойтись, было неизбежно, и целую неделю предстоящий бой был главным предметом разговоров в известных кругах города.