«Здравствуйте, меня зовут Григорий, и я не умею любить»: Печорин на группе анонимной поддержки

Ведущий (мягко, будто гладит воздух ладонью): Итак, круг наш открыт. Правила простые: не перебиваем, не оцениваем, говорим от «я». Кто хочет начать? У нас, я вижу, новое лицо.

Печорин: Можно я. Раз уж все смотрят.

Ведущий: Никто не смотрит осуждающе. Мы смотрим с принятием.

Печорин: Это хуже. Ну ладно.

Он встал. В группах так не делают — все сидят. Но он встал, потому что сидя исповедоваться скучно, а скуки он боялся больше, чем осуждения.

Печорин: Здравствуйте. Меня зовут Григорий. И я, кажется, ломаю все, к чему прикасаюсь.

Группа (нестройным хором, заученно): Здравствуй, Григорий.

Печорин: Начну с того, что я не пью. Не играю. Ну, играю, но не в этом дело. Я — как бы сказать — коллекционирую чужие сердца. И выбрасываю. Не потому что злой. Мне просто становится… пусто. Достал вещь из коробки, повертел, положил обратно. Только вещи эти — люди.

Ведущий: Что ты чувствуешь, когда это происходит?

Печорин: В том и штука. Ничего. Вот совсем. Там, где у нормальных людей — тепло, у меня сквозняк. Дырка от бублика. Иногда мне даже завидно вам всем — вы хоть страдаете по-человечески.

Женщина в углу (тихо): Я Вера. Я его знаю.

Повисло молчание. Такое, знаете, гулкое; в нем было слышно, как в батарее булькает вода и как ведущий сглотнул.

Ведущий: Вы… знакомы?

Вера: Замужем. Не за ним. За хорошим человеком, за скучным человеком, за человеком, который никогда не заставит меня плакать в подушку в три часа ночи. И я — представьте — до сих пор его люблю. Вот этого. Стоящего.

Печорин (не оборачиваясь): Вера, тебе не сюда. Тебе на группу для тех, кто любит не тех.

Вера: Это соседний зал. Там мест не было.

Ведущий (пытается вернуть управление): Давайте вернемся к чувствам. Григорий, ты сказал — пусто. А была ли ситуация, где тебе было НЕ пусто?

Печорин задумался. Долго. Минуты полторы — а в тишине группы полторы минуты тянутся как приговор.

Печорин: Была одна. Дуэль.

Мужчина напротив (вздрогнул, чай выплеснулся ему на джинсы): Так.

Печорин: Стрелялись мы. С одним… приятелем. Хотя какой приятель — щенок, позер, из тех, кто носит страдание как модный шарфик. Все придумывал себе трагедию, чтоб девочки жалели. Грушницкий его звали.

Мужчина напротив (сдавленно): Я Грушницкий.

Ведущий (уже почти шепотом): У нас сегодня насыщенный круг.

Грушницкий (вскакивая, чай окончательно на полу): Ты! Ты меня застрелил!

Печорин: Ты первый навел пистолет. И, между прочим, зарядил мне холостой, шулер. Я просто оказался внимательнее.

Грушницкий: Я был молод!

Печорин: Ты был жалок. Это, увы, не лечится молодостью.

Ведущий (встает между ними, руки в стороны, как регулировщик): Господа! ГОСПОДА. Мы. Здесь. Не для этого. Мы здесь, чтобы исцеляться. Григорий, я тебя прошу — говори «я». «Я почувствовал», «мне было».

Печорин (сел обратно, вдруг устало): Хорошо. Я почувствовал. Знаете, что я почувствовал, когда он упал? Не радость. Не раскаяние даже. Я почувствовал… погоду. Что дождь собирается. Что дорога размокнет и ехать будет паршиво. Вот и все. Человек умер, а я думал про грязь на колесах.

Тишина.

В этой тишине даже батарея замолчала.

Ведущий (осторожно): И тебе от этого… плохо?

Печорин: Мне от этого никак. И вот это «никак» — оно меня и доедает. Я, доктор, честно пробовал. Влюблялся — по расписанию, как на службу. Спасал княжон от скуки, от разбойников, от них самих. И каждый раз в конце — коробка, вещь, полка. Даже с ней. — Он кивнул, не глядя, в сторону Веры. — Единственную, которую, кажется, действительно… а все равно уехал. Загнал коня насмерть, догоняя ее карету, плакал в степи как мальчишка — и все равно не догнал. И, если честно, где-то в глубине обрадовался. Догнал бы — пришлось бы жить. А жить — это так утомительно.

Вера отвернулась к окну. Плечи — вверх-вниз, коротко. Салфетку она не взяла; гордая.

Печорин: Мне двадцать пять. А ощущение, будто восемьдесят, и все уже читано, и книга скучная, и конец известен.

Ведущий (после паузы, тепло): Григорий, спасибо. То, что ты назвал это вслух — уже огромный шаг. У нас есть практика: сосед справа говорит новичку одну поддерживающую фразу. Максим Максимыч, вы справа. Прошу.

Пожилой человек в старом кителе, все это время молчавший и качавший головой, крякнул. Он не любил этих слов — «практика», «поддерживающая фраза». Он вообще не понимал, зачем ходит. Ходил из-за одного.

Максим Максимыч: Гриша. Я тебе, дурню, письма писал. Ждал. Встретил на дороге через сколько лет — руки к тебе, мол, обняться, — а ты мне: «здравствуйте, я тороплюсь». И — фьють. Как чужому. — Он помолчал. — А фраза моя такая. Я на тебя не сержусь. Вот и вся фраза. Дурак ты, а не сержусь.

Печорин открыл рот. Закрыл. И — впервые за вечер — не нашел, что ответить остроумного. Что-то в груди дернулось; слабо, коротко, как рыба под льдом.

Ведущий (просияв): Вот! Вот оно! Григорий, ты это почувствовал? Чувствуешь?

Печорин (тихо): Чувствую. Досадно.

Ведущий: Почему досадно?!

Печорин: Потому что теперь придется с этим что-то делать. А я, доктор, ехал в Персию. Умирать. У меня уже и билет.

Ведущий (устало опускаясь на стул): Возьмите салфетку. Кто-нибудь. Все возьмите по салфетке.

Коробка пошла по кругу. Грушницкий взял три — назло. Вера — ни одной. Максим Максимыч сунул свою в карман, на потом.

А Печорин сидел, вертел в пальцах пустой стаканчик из-под чая, и думал, что чай был дрянной. Впрочем, он и горячим был бы дрянной. И что среда, пожалуй, не худший день, чтобы начать чувствовать. Хотя лучше бы, конечно, не начинать.

Ведущий: На сегодня все. Встречаемся через неделю. Григорий, ты придешь?

Печорин (уже в дверях, застегивая шинель): Приду. Из любопытства. Мне интересно, чем это кончится.

Все знали чем. И он знал. Но пришел же.