Второй нос майора Ковалева, или Происшествие на Аничковом мосту

Прошло, надо думать, месяца три с того самого утра, как нос майора Ковалева, наделав столько шуму, воротился на свое законное место — промеж двух щек, аккурат под лбом, где ему от природы и положено пребывать. Майор нюхал табак, майор ходил в театр, майор — что уж скрывать — снова приударял за дамами. И все бы ничего, кабы не случилось в Петербурге нового казуса, еще более несообразного, чем прежний.

А казус был вот какой. Двадцать пятого числа, поутру, цирюльник Иван Яковлевич — тот самый, что имел неосторожность обнаружить нос в хлебе, — проснулся оттого, что кто-то деликатно, но настойчиво стучал. В его собственный лоб. Изнутри.

«Тьфу ты, пропасть», — подумал Иван Яковлевич и потрогал лоб рукою. Лоб был как лоб. Шершавый, теплый, немолодой уже лоб. Но стук продолжался — тук, тук, тук, — будто кто малюсенькой ложечкой изнутри просился наружу.

Жена его, Прасковья Осиповна, дама во всех отношениях почтенная и до кофею весьма охочая, поглядела на мужа с тем особенным выражением, с каким жены обыкновенно глядят на мужей, ежели те просыпаются со стуком в голове. Выражение это означало: «Опять нализался, каналья».

— Что стучишь? — спросила она сухо.

— Я не стучу, — отвечал Иван Яковлевич с достоинством оскорбленного человека. — Оно само.

Тут надобно заметить, что в Петербурге вообще случаются вещи, которые ни в сказке сказать, ни пером описать, а если и опишешь, так всякий разумный человек только рукою махнет да скажет: «Ну, брат, это уж ты завираешься». И будет, между прочим, по-своему прав. Однако же — стучало.

К полудню из лба цирюльника — и это истинная правда, ибо свидетелей было четверо, не считая половых из соседнего трактира, — вылезла крохотная человеческая ножка. В сапожке. Сапожок был из отменного сафьяна, начищенный, со шпорой не больше булавки.

Прасковья Осиповна лишилась чувств. Половые, напротив, чувств не лишились, а немедленно потребовали по чарке — за испуг.

К вечеру из лба выбрался целый человечек — этакий, знаете, при чине, в мундире департамента, с портфелем под мышкой, ростом, впрочем, с наперсток. Он отряхнулся, поправил воротничок и осведомился ледяным голосом:

— Где здесь подают прошения о переводе?

Иван Яковлевич, надо отдать ему справедливость, повел себя в этих обстоятельствах разумнее, нежели можно было ожидать от человека, из чьей головы только что вышел статский советник. Он отправился прямиком к майору Ковалеву. Больше идти было решительно некуда.

— Милостивый государь, — начал цирюльник, комкая картуз, — у меня, изволите видеть, из головы вылез чиновник.

Ковалев в это время сидел перед зеркалом и с наслаждением рассматривал нос. Свой. Родной. На месте.

— Что за вздор, — сказал майор, не оборачиваясь. — У меня вот нос уходил гулять по Невскому в чине статского советника, так и то никто не поверил. А ты — чиновник из головы. Пошел вон.

— Так ведь и правда, ваше благородие.

— Правда? — Ковалев обернулся. И — надобно сказать — в лице его что-то дернулось, как рыба на крючке, ибо человек, однажды переживший исчезновение собственного носа, делается ко всякой несообразности болезненно чуток. — Покажи.

Человечек был предъявлен. Он важно расхаживал по столу промеж табакерки и подсвечника, заложив ручки за спину, и время от времени пронзительно требовал перевести его в Ригу.

— Почему в Ригу? — спросил майор.

— Оттого, — надменно отвечал человечек, — что в Петербурге меня недооценивают. Меня, милостивый государь, десять лет продержали в чужой голове без всякого движения по службе. Это ли не оскорбление?

Вот тут, читатель, автор сей истинной повести принужден честно сознаться, что и сам не разумеет, к чему все это клонится и что сие означает. Ну вылез. Ну чиновник. Ну в Ригу просится. А только оно вылезло — и никуда от этого не денешься, как ни морщись.

Дело замяли. Дела в Петербурге всегда как-то заминаются — само собою, будто их и не было. Человечка определили не в Ригу, а — по протекции — в один частный дом, где он и служил чем-то вроде живой печати: оттискивал на бумагах свою крохотную подпись, отчего бумаги делались необыкновенно солидными.

Иван Яковлевич же с той поры бросил пить. Совсем. Ибо, рассуждал он, ежели после хлеба вылезает нос, а после сна — целый статский советник, то бог знает, что вылезет после водки. Лучше уж не искушать.

А майор Ковалев, встречая теперь на Невском какого-нибудь господина с особенно высоким лбом, всякий раз замедлял шаг и с некоторою опаскою заглядывал ему промеж бровей — не постучит ли. Иногда, ей-богу, чудилось, будто и постукивает.

Впрочем, кто их разберет, эти петербургские лбы. За всеми не уследишь.