Звезды, или Как я в отличные пассажиры выбивался

Есть люди, которые ездят на такси, чтоб доехать. А я, братцы мои, по гордыне своей ездил, чтоб мне за это ставили пять звезд. Разница вроде пустяковая. А через нее я целый месяц шоферам в рот заглядывал, барбарисками их закармливал — а под конец сам себя одной только справедливостью и утопил. Ниже прежнего.

Про звезды мне открыл глаза внук. Тимофей.

Сидим, значит, чай пьем. Он в телефоне ковыряет, как всегда, — палец у него живет отдельной жизнью, сам по себе. И вдруг говорит:

— Дед, а у тебя рейтинг четыре и шестьдесят восемь.

Я поперхнулся. Думал, про здоровье что. Оказалось — хуже.

Оказалось, братцы, что за каждым тобой, как поездишь на машине, шофер тайком ставит оценку. Звездочки. Пять — это, стало быть, отличник. А четыре с копейками — это, извините, троечник с задней парты. И весь этот срам записан, и любому видать.

— Это кто ж меня, — говорю, — на четыре балла оценил? Меня, человека, который дверь всегда придерживает?

— А ты, — говорит Тимофей, — небось разговариваешь много. Или сидишь спереди. Спереди не любят.

Вот тут во мне что-то и дернулось. Как поплавок, когда рыба подошла.

Потому как я, товарищи, человек хоть и простой, а самолюбивый. Тридцать лет в жэке проработал, меня четыре двора по отчеству знали. А тут — какой-то Генрих на «Солярисе» приравнял меня к пассажиру третьего сорта. И молча. Даже в глаза не сказал.

Ну, думаю. Погоди.

И началась у меня, братцы мои, кампания.

Сажусь в машину — здороваюсь так, будто в гости к теще. «Добрейшего вам, — говорю, — здоровьичка». Дверь не хлопаю — притворяю, как крышку у рояля. Сажусь строго назад и справа, чтоб шоферу в затылок не дышать и в зеркало не мозолить. Молчу культурно. А чтоб уж наверняка — завел в кармане пакетик барбарисок. Едем — а я ему через плечо: «Не желаете ли, любезный, для бодрости?»

Иной брал. Иной пугался.

А в конце — пять звезд, не глядя. И чаевых сорок рублей. Пускай видят, с кем дело имели.

И, скажу вам, поползло. Через неделю — четыре и семьдесят один. Через две — четыре и семьдесят девять. Я на эти цифры молился, как иная старуха на прогноз погоды. Утром встану, еще не умылся — а уже в телефон: сколько там у меня? Не осыпалось ли за ночь?

Соседу Сычеву похвастался.

Сычев — он ко всякому моему добру относится с подозрением, будто я его лично обокрасть собрался. Послушал, пожевал губами и говорит:

— Дурень ты, Кузьмич. Кому она нужна, твоя звезда? Пассажир машину берет, а не тебя выбирает. Хоть три у тебя, хоть пять — приедет одинаково.

— Много ты понимаешь, — говорю. — Это, Сычев, репутация. Она денег не просит, а стоит дорого.

Гордый ушел. А зря гордый.

Потому что тут-то меня справедливость и подкараулила.

Еду раз с рынка. Шофер — молодой, веселый, Генрих по имени (тот самый, думаю, злодей, не иначе). И вот он, братцы, вместо того чтоб прямо, — сворачивает. Кругаля дает. По набережной. А счетчик тикает. И натикал мне лишних сорок два рубля.

Во мне все вскипело.

Сорок два рубля! Это ж, если разобраться, целый мой чаевой запас. Это ж я неделю шоферов задабривал — а он с меня одним поворотом слизнул.

— Любезный, — говорю, а у самого в горле уже колотится, — вы меня, часом, не за туриста держите?

Он что-то про пробки. А я уж не слушаю. Я, братцы, в этот миг был не пассажир. Я был — борец. За правду. За все обиженные сорок два рубля земли русской.

Выхожу — дверью хлопнул. Впервые за месяц хлопнул, от души. И тычу в телефон: одну звезду. Одну! И жалобу на полстраницы: так, мол, и так, возит кругами, обирает культурных людей.

Отомстил.

А наутро гляжу — а у меня четыре и пятьдесят.

Он мне, оказывается, тоже одну влепил. В ответ. Как в зеркало плюнул.

Ну, думаю, ничего. Отыграюсь. Стал ездить с удвоенным усердием. Барбариски сменил на «Мишку косолапого» — подороже. Чаевые поднял до полтинника. Улыбаюсь в зеркало так, что скулы сводит.

А цифра — стоит. Как вкопанная. Четыре и пятьдесят одна.

И вот тут, товарищи, приключился со мной главный конфуз.

Выхожу я как-то из поликлиники. Дождь. Не дождь даже — так, сеет мелко, за шиворот. Вызываю машину. Пишет: «ищем». Ищет-ищет — и отменяет. Другую. Опять отменяет. Третью. Отмена.

Стою. Мокну. Ничего не понимаю.

А мимо, братцы мои, катит такси. И в окошке — кто? Сычев. Тот самый, у которого рейтинг, я подглядел, всего четыре и сорок. Троечник. Едет себе, сухой, довольный, рукой мне машет через стекло — вроде как: садись, подвезу, страдалец.

И тут меня осенило.

Они ведь, шоферы-то, мою звезду видят. Наперед. И которого борца за справедливость увидят с одной звездой да с жалобой — тот от него, как черт от ладана. Езжай, дескать, сам, правдолюбец. А Сычев — он тихий, он молчит, ему что четыре сорок, что сорок четыре, — его берут без разговоров.

Вот и вышло, братцы. Целый месяц я в отличники метил. Дверь притворял. Конфетами сыпал. За правду одну звезду не пожалел — а остался под дождем с четырьмя с полтиной да с полным карманом «Мишки косолапого».

Которого и есть-то теперь не с кем.