Вторник, который случился раньше понедельника: ненаписанная глава НИИЧАВО

Я вышел из вычислительного зала ровно в три минуты девятого утра — и понял, что меня здесь уже ждут. Не люди. Не Кристобаль Хозевич, не Витька, не даже Модест Матвеевич с его вечным «вы у меня попляшете». А именно — ждали. Воздух в коридоре был плотный, как кисель в институтской столовой, и так же подозрительно булькал.

Я остановился. Подумал. Подумал еще раз — на всякий случай, потому что в нашем институте думать один раз чрезвычайно неосмотрительно. За первой мыслью, как правило, прячется вторая, а за второй — счет от Януса Полуэктовича на семнадцать рублей сорок копеек с пометкой «за неосторожное умозаключение».

Коридор был пуст.

То есть — настолько пуст, что это уже было нечто. Обычно по утрам в Отделе Линейного Счастья толпились маги младшего возраста, шуршали бумагами, ругались с самокатящимися перьями. А сейчас — ни души. Только лампа дневного света в дальнем конце моргала как-то нервно, по-человечески, словно ей рассказали политический анекдот и она еще не решила, смеяться или докладывать.

— Сашка! — раздалось из-за двери препараторской. — Сашка, ты, что ли?

Я узнал голос Романа. Слава богу. Когда в НИИЧАВО происходит непонятное — а оно происходит здесь приблизительно с понедельника по понедельник, — лучше всего, чтобы рядом оказался Роман Ойра-Ойра. Он умеет смотреть на необъяснимое таким взглядом, после которого необъяснимое начинает оправдываться и краснеть.

Я толкнул дверь.

Роман сидел на табуретке, обхватив колени, и смотрел в потолок. На потолке ничего особенного не было — обычная штукатурка, обычная паутина, обычное пятно от того раза, когда Витька неудачно вызвал джинна третьего разряда. Но Роман смотрел туда так, будто там показывали продолжение «Семнадцати мгновений весны», причем с неожиданным финалом.

— Сядь, — сказал он, не отрывая глаз от потолка. — Только медленно. И постарайся, чтобы стул был справа от тебя, а не слева.

— Это почему?

— Это потому, — сказал Роман, — что сегодня у нас вторник.

Я сел. Справа. Стул действительно оказался — справа; что само по себе уже было удивительно, потому что я отлично помнил, как минуту назад он стоял слева. Впрочем, в НИИЧАВО стулья ведут себя приблизительно как кошки — они находятся там, где им удобнее, а не там, где удобнее вам.

— И что с того, что вторник? — спросил я как мог небрежно.

— А то, — сказал Роман, — что сегодня по календарю — суббота. Двадцать восьмое декабря. Понедельник у нас был позавчера. А вторника — не было. Понимаешь? Вторника не было. Его вычеркнули.

— Кто вычеркнул?

— Если бы я знал, — Роман наконец-то опустил взгляд и посмотрел на меня. Глаза у него были усталые и веселые одновременно — такие бывают только у людей, которые не спали двое суток подряд и при этом сделали какое-то небольшое, но красивое открытие. — Если бы я знал, Сашка, я бы пошел к этому человеку и пожал ему руку. Потому что я этот вторник давно собирался пропустить. У меня на него были назначены три заседания, лекция в Соловецком филиале и разговор с Камноедовым насчет премии. Все — отменилось. По уважительной причине: дня не существует.

Я открыл рот. Закрыл. Снова открыл.

— Ром, — сказал я наконец. — Ты соображаешь, что говоришь? Если день вычеркнули — значит, и все, что в нем было, тоже…

— Вот именно, — кивнул Роман. — И все, что в нем было. И все, кто в нем родился. И все договоренности. И, между прочим, твое дежурство в ночь с понедельника на вторник — его как бы и не случилось. Поздравляю: ты сегодня официально выспавшийся человек.

Я автоматически потрогал щеку. Щека была колючая — суток на двое. То есть, выходит, не выспался. То есть выходит — вторник все-таки был, просто его… как бы и не было.

Это меня и доконало.

— Слушай, — сказал я, — а Янус Полуэктович в курсе?

Роман хмыкнул:
— У-Янус — в курсе. У-Янус, понятное дело, в курсе еще со среды — то есть с завтра. А А-Янус — тот узнает сегодня к обеду. Сейчас он ходит по третьему этажу и ищет среду, чтобы ее отменить тоже. Из принципа.

Я представил себе Януса Полуэктовича Невструева, ходящего по третьему этажу и ищущего среду. Это было настолько правдоподобно, что я даже не улыбнулся. В нашем заведении самые невероятные картины всегда оказываются документально точными — и наоборот.

За окном повалил снег.

Не такой снег, какой бывает в декабре в Соловце — крупный, неторопливый, как старушка, идущая за хлебом. А мелкий, злой, с косым ветром — мартовский, что ли? Я подошел к окну. На термометре за стеклом было плюс четыре. На календаре в углу — двадцать восьмое декабря. На моих часах — половина девятого утра. На часах Романа — без четверти три. На башенных часах НИИЧАВО, которые видны были из окна, — двенадцать ровно, и кукушка как раз готовилась вылететь, но передумала и спряталась обратно.

— Время, — сказал я.

— Угу, — отозвался Роман. — Поплыло. Со вчерашнего вечера. Сначала тихонько, как ручеек. Потом — как речка. Сейчас, я думаю, — как Волга в районе Жигулей. Если к обеду не примем меры — будет, как Ниагарский водопад. И мы все туда — кубарем.

— Где Витька?

— Витька в подвале. С Эдиком. Они там вторые сутки колдуют над контрамотом — кажется, считают, что вся беда от него. Будто бы кто-то ночью в субботу запустил его задом наперед, и теперь время идет не туда, куда нужно, а туда, куда удобно.

Я помолчал. За окном снег уже превратился в дождь, а дождь — обратно в снег, и так раза три, без всякой системы.

— Ром, — сказал я, — а почему мы тогда сидим? Надо же что-то делать.

Роман посмотрел на меня очень серьезно.

— Сашка, — сказал он, — мы и делаем. Мы сидим и думаем. Это, между прочим, самое сложное и самое нужное, что вообще можно делать в нашем институте. Особенно когда у тебя за спиной нет ни одной публикации, а впереди — заседание ученого совета. Сидеть и думать. Понял?

Я понял.

Я сел поудобнее, насколько это вообще возможно на препараторской табуретке, и стал думать. Мысли в голове ходили медленно, лениво, как сонные карпы в институтском пруду. Я думал о том, что в субботу было совершенно ясное небо и Стелла обещала, что вечером покажет мне новый фокус с временнЫми петлями — безобидный, говорила она, такой, для смеха, — и что я тогда отшутился и сказал: «Стеллочка, шутить со временем — это все равно что шутить с дворником: сегодня смешно, а завтра тебя нет в списках на квартиру».

И тут меня — кольнуло.

Под ребром. Слева. Так, что я даже привстал.

— Ром, — сказал я очень тихо. — А Стелла на работе?

Роман медленно повернул ко мне голову. По выражению его лица я понял, что сейчас он ответит что-нибудь такое, после чего мне очень захочется не существовать совсем — наравне с пропавшим вторником.

— Стеллы, — сказал он, — в списках сотрудников нет. Со вчерашнего дня. То есть — с того, которого не было. Я уже проверял. Дважды.

Я встал. Табуретка под мной немедленно переместилась влево — обиженно, видимо. Я ее не заметил.

— Куда ты? — спросил Роман.

— В подвал, — сказал я. — К Витьке. К контрамоту. Если кто-то решил пошутить со временем — у меня будет к нему пара слов. Совсем коротких. По дороге придумаю.

Роман встал тоже. Потянулся — длинно, с хрустом, как кот, проспавший на батарее всю войну.

— Пошли, — сказал он. — Только знаешь что, Сашка… ты особенно-то не воюй с тем, кто это сделал. Очень может быть, что это ты сам — в среду. Или в четверг. Время сейчас такое — мутное.

Мы вышли в коридор.

Коридор был все так же пуст, и лампа все так же подмаргивала. Но теперь в дальнем конце, у лестницы вниз, кто-то стоял. Невысокий, в сером халате, со спины — похожий на меня. Очень похожий. Подозрительно похожий.

Он обернулся.

Это был я.

Только чуть постарше. И с очень виноватым лицом.

— Привет, Сашка, — сказал он. — Слушай, ты только не сердись, ладно? Я все объясню. Это, в общем, была не моя идея. Это все кот.

Где-то наверху, на чердаке, мяукнул Василий — длинно, протяжно и с интонацией глубокого профессионального удовлетворения.

Понедельник, по всему выходило, в этот раз начинался не в субботу, а в какой-то совсем уже неприличный день недели. И заканчиваться, судя по всему, не собирался вовсе.