Визитка, или Как я нечаянно в изобретатели вышел

Есть люди, которые заказывают визитные карточки, чтоб на них значилось, кто они есть на самом деле. А я, по гордыне своей, заказал карточку, чтоб на ней значилось, кем я хотел бы казаться. Разница вроде в одно словцо. А словцо это потом полгода за мной по всему городу бегало и требовало соответствия.

Служил я тогда в конторе «Скороход и товарищество», по обувной части. Должность — младший конторщик, что в переводе на человеческий значит: подай, перепиши, не рассуждай. Жалованья тридцать два рубля. Из них я, дурак, четыре отложил на карточки.

А началось с того, что у нас вся контора визитками обзавелась.

Старший бухгалтер Пафнутьев первый завел. Достанет из жилетки, положит на стол ребром, будто в стуколку играет, — и глядит: оценил? Оценишь тут. На карточке вензель, а под фамилией мелко: «бухгалтеръ». И так это «бухгалтеръ» его возвышало над всеми нами, что мы, безкарточные, ходили при нем как бы и не совсем родившись.

Ну и я пошел. В подвал к Пельцеру, где типография.

Наборщик там сидел — молодой, с пальцами лиловыми от краски и с той особенной ленью, какая бывает у людей, читающих чужие рукописи. Взял он бумажку, где я печатными вывел: «Аполлонъ Егоровичъ Мухинъ». Поглядел. Пожевал губами.

— И все? — говорит.

— Все, — говорю. — А что?

— Пусто, — говорит он и смотрит на меня уже с сожалением, как доктор. — Пусто у вас, гражданин, в середке. Имя есть, а весу нет. Публика нынче требует, чтоб под фамилией стояло звание. Кто вы по жизни?

Кто я по жизни. Сказать «младший конторщик по обувной части»? Так лучше уж без карточки вовсе, в петлю, к Пафнутьеву под ноги.

И тут меня, братцы, будто кто под ребро толкнул.

— Изобретатель, — говорю.

Само вырвалось. Ей-богу, само. Как чихнул.

Наборщик даже палец поднял. Уважительно. Набрал внизу, курсивом, с завитком: «изобрѣтатель». Рубль двадцать за сотню. Я отдал деньги и вышел на свет уже другим человеком — легким, как воздушный шар, и таким же, как выяснилось после, ненадежным.

Дальше пошло скоро.

Первую карточку я, замирая, положил перед Пафнутьевым. Он поглядел. Долго. И — снял очки. Это, я вам скажу, был триумф: за девять лет службы он передо мной очков не снимал ни разу.

— Мухин, — сказал он тихо. — А что ж вы изобрели-то?

Вопрос простой. Но я к нему был готов, как заяц к охоте, — то есть никак.

— Кое-что, — говорю. — По механической части. Пока держу в секрете. Патент, знаете.

«Патент» я сказал наугад, для звона. И звон вышел хороший. Пафнутьев покивал, отошел, и через час уже вся контора знала, что тихий Мухин, оказывается, изобретатель, а секрет держит из скромности и из опасения, что украдут.

Меня стали уважать. Барышня из кассы, Лидочка, начала мне улыбаться той улыбкой, за которую я год назад полжалованья бы отдал. Столоначальник перестал гонять за чаем. Дворник снимал шапку — правда, он ее и до того снимал, но теперь как-то осмысленнее.

Я расцвел.

И вот тут судьба — она ведь на такие расцветы падкая, как кошка на канарейку, — подослала ко мне соседа.

Сосед мой по площадке, Брыкин, служил чертежником и оттого полагал себя человеком точных наук. Услыхал про изобретателя — и завелся. Стучит вечером.

— Слыхал, слыхал, — говорит, а сам ухмыляется одной половиной лица. — Значит, изобретаете. Так вот, Аполлон Егорыч: есть у нас кружок. «Общество ревнителей полезной механики». По четвергам. Люди серьезные. Просют вас доклад. С демонстрацией.

— С какой такой демонстрацией, — говорю, а у самого под ребрами похолодело, будто туда льду насыпали.

— С прибором, — говорит Брыкин ласково. — Покажете изобретение публике. В натуре.

И ушел. А я остался. Один. С фамилией, званием и четырьмя днями сроку.

Три ночи я не спал. Изобретал.

Оказалось, братцы, это дело каторжное — изобретать по заказу, когда уже назвался. Все, что приходило в голову, либо давно придумали, либо не работало, либо работало не туда. Я извел коробку спичек, две катушки, будильник супруги и ее же терпение.

К четвергу у меня был прибор.

Собрал я его из будильника, мышеловки и куска резинки от подтяжек. Называлось это — тут я опять сказал наугад, для звона — «автоматический истребитель домашнего таракана системы Мухина». Идея простая до святости: таракан бежит, задевает нитку, будильник срабатывает, пружина хлоп — и нету таракана. В теории.

Пришел я в кружок ни жив ни мертв. Сидят человек десять, все с бородами, все при звании, и глядят на меня, как на именинный пирог: сейчас разрежем.

Поставил прибор. Рассказал. Руки трясутся.

— А продемонстрируйте, — говорит один, самый бородатый.

Таракана, натурально, при мне не было. Таракан — тварь вольная, по расписанию не ходит. Тогда я взял карандаш и повел им по столу, изображая ход насекомого. Довел до нитки.

Щелк.

Пружина сработала. Мышеловка подпрыгнула, будильник заверещал на весь дом, резинка от подтяжек лопнула — и вся конструкция, вместо таракана, прищемила бороду самому бородатому. Тому, что «продемонстрируйте».

Тишина.

Я стоял и ждал, когда меня понесут — не то в шею, не то к мировому.

А бородатый освободил бороду, потрогал ее, подумал — и захлопал. За ним все. Оказалось, у них там половина сама годами с тараканами воюет и ни у кого не выходит, а у меня хоть на бороду, да сработало. «Живая мысль! — кричат. — Смелость! Прищемило же!»

И выбрали меня. Секретарем общества. Единогласно.

Домой я шел секретарем, изобретателем и, чего греха таить, счастливым человеком. А наутро протрезвел и понял: капкан-то захлопнулся на мне. Теперь я должен изобретать. Всегда. По четвергам. С демонстрацией.

Пошел я к Пельцеру. В подвал. К лиловому наборщику.

— Перепечатай, — говорю, — карточку. Убери «изобретателя». Поставь просто: Мухин. Устал я, брат.

Наборщик взял бумажку. Поглядел. Пожевал губами. И смотрит на меня уже знакомым докторским взглядом.

— Пусто будет, — говорит. — Пусто, гражданин, в середке. Одно имя — это ж не человек. Давайте хоть «секретарь общества» тиснем.

И — что вы думаете. Я кивнул.

Так и хожу с тех пор — с завитком под фамилией. Вырвешься из одного звания, а тебя уж поджидает следующее. И пусто, братцы, никак нельзя. Пусто нынче не принимают.