Коворкинг, или Как я собой солидности навел

Пенсия свалилась на меня, братцы, как снег на голую голову. Вроде и ждал ее сорок лет, а пришла — и делать нечего.

Тридцать лет я в тресте снабженцем прослужил. Трубы, цемент, шифер, кабель — все через меня шло. Меня в четырех областях по отчеству знали. Скажешь по телефону «Петр Кузьмич беспокоит» — и на том конце уже стул придвигают. А тут — раз. И никому мое отчество не нужно.

Дочь заметила, что я по квартире хожу и вздыхаю. Взяла и сказала:

— Пап, сходи к Родику в коворкинг. Посиди, развейся, чаю попьешь.

Родик — это зять. Что за коворкинг такой, я не знал, но виду не подал. Снабженец виду никогда не подает: он сперва зайдет, освоится, а разбираться будет потом.

Зашел. И, честно скажу, растерялся.

Представьте себе большую комнату, светлую, с голыми кирпичами — стены не доштукатурили, а денег, видать, взяли как за евроремонт. Столы длинные. За столами сидят молодые люди в толстовках с капюшонами, у каждого перед носом ноутбук, и все молчат. Тишина такая, будто на экзамене. Кофе — из блестящей машины, наливай сколько хочешь, даром. Печенье в вазочке. И девушка при входе, Даша, в такой же толстовке, глазами в свой ноутбук уткнулась.

Я сразу понял: серьезное заведение. Раз кофе бесплатный, а все молчат — значит, люди при деле.

Сел я за край стола. Костюм на мне, галстук — я иначе из дому не выхожу, отвык. Огляделся. И скучно мне стало от этой тишины, аж в ушах зазвенело. Достал я телефон и позвонил Аркадию Львовичу, старому корешу с бетонного узла.

— Аркаша! — говорю. — Петр Кузьмич беспокоит. Ты мне вот что скажи: почем нынче двухсотый цемент отдаете? А то мне тут под один объектик прикинуть надо.

Объектика у меня, само собой, никакого не было. Но поговорили мы с Аркашей хорошо, обстоятельно, минут на сорок — про цемент, про его зятя, про то, что раньше и трубы были трубы, а теперь так, жесть крашеная.

Положил трубку — а на меня вся комната смотрит. Толстовки эти. И один паренек, Слава, худенький, встал и подсел.

— Петр Кузьмич, — говорит уважительно, — а вы в какой сфере?

— В снабжении, — отвечаю солидно. — Материально-техническом.

Чего он там понял — не знаю. Только с того дня я к ним ходить и повадился.

Прихожу к девяти. Как на службу. Кофе налью, сяду, разложусь. Позвоню кому-нибудь из старых, поговорю про трубы погромче, чтоб слышали: тут человек делом занят, а не ерундой. А после — учу молодежь. Не то чтобы напрашиваюсь, а по-отечески.

У Славы этого — стартап. Развозит по домам коробки со здоровой едой. «Пища будущего». Я как узнал цену той коробки, чуть кофе не поперхнулся: восемьсот рублей за морковку с гречкой да за куриную грудку в тесноте.

— Слава, — говорю, — ты чего людям возишь? Ты им не еду вози.

— А что? — моргает.

— Привычку, — говорю. — Еду они и сами найдут. А привычку — нет. Продавай не морковку, продавай, что человек об себе хорошо думает.

Ляпнул и забыл. Мало ли я за жизнь чего ляпнул.

И ходил я так месяца два. Хорошо ходил, при деле. Дома всем говорил, что я теперь при большом бизнесе, вроде как советник. Дочь только хмыкала.

А потом пришел к Славе инвестор. Настоящий. На часах — как у меня зарплата за квартал. Ходит, смотрит на толстовки, губы поджал. И вдруг — на меня. На костюм мой, на галстук, на то, как я в трубку про арматуру гремлю.

— А это кто? — тихо у Даши спрашивает.

— Это… — Даша замялась. — Это наш Петр Кузьмич.

— Вот, — говорит инвестор и на меня пальцем. — Вижу, тут не детский сад. Тут взрослые люди сидят. Дам денег.

И дал. Славе. Сорок миллионов, что ли. За морковку.

Слава прыгает, толстовки обнимаются, кофе всем по второму кругу. А я сижу, горжусь: моя, думаю, школа. Не зря я тут два месяца дух держал.

Вечером Даша меня в сторонку отвела. Мнется.

— Петр Кузьмич, — говорит, — вы только не обижайтесь. Мы с вас за кофе спасибо не берем и брать не будем. Вы у нас… как бы это… фактура.

— Чего? — не понял я.

— Ну, — совсем покраснела, — заходят к ребятам инвесторы, а тут молодежь одна, несерьезно вроде. А вы сидите — солидный, в костюме, про цемент по телефону басите. И сразу видно: настоящий бизнес. Взрослый. Вы нам… атмосферу делаете.

Сел я. Не на стул. Просто сел, где стоял.

Вешалка, значит. Держат меня, старого снабженца, за вешалку, на которую хороший костюм повесили. Для виду.

Постоял я так с обидой минуты три. Или пять — кто их считал. А после подумал: а чего, собственно?

— Значит, атмосфера, — говорю. — Хорошо. Атмосфера тоже денег стоит. Сорок лет я трубы доставал — а тут, выходит, себя доставляю. Оформляйте, Дарья, по-человечески. Оклад, кофе три раза и чтоб печенье не овсяное, а с шоколадом.

Оформили. Сижу теперь при должности. Дома дочери объявил: устроился, мол, на работу. В шестьдесят восемь.

— Кем, пап? — спрашивает.

— Лицом, — говорю. — Официально: лицом компании.

Она засмеялась:

— Так они ж тебя, пап, как манекен держат. Как вешалку с галстуком.

— А хоть бы и вешалку, — отвечаю. — Вешалка, дочка, тоже должность. Ежели на ней костюм с понятием висит. Ты вон в толстовке всю жизнь — а тебе за нее сорока миллионов не дали.