Сеня, или Как я себе в квартиру начальника наняла

Есть женщины, которые заводят собаку, чтоб было кого любить и кого ругать. А есть я. Я завела пылесос. Круглый. И, братцы мои, полюбила его так, что ни одна собака столько ласки не видала.

Присоветовала дочь. Есть такая порода детей: приезжают раз в месяц, обходят твою жизнь, как ревизор — склад, и все-то у них не так лежит. «Мама, ты полы на коленках трешь. В твои годы. Люди на Луну летают, а ты с тряпкой ползаешь». И привезла коробку. Тяжелую. А в коробке — он.

Круглый. Черный. С одним стеклянным глазом на макушке. Как блюдце, если блюдце поставить думать. Лежит смирно, а глаз — уже глядит.

— Это, мама, робот. Пылесос. Включаешь — и все.
— Что «все»?
— Ну все. Он сам.

Сам так сам. Назвала я его Сеней. Не знаю почему. Которая сторона у него передняя — доверчивая была сторона. Сеня и Сеня.

Пустила я его в первый раз. Зажужжал — тихонько, деликатно, будто извиняясь, что вообще шумит. Поехал. Ткнулся в тумбочку, отъехал, подумал. Подкатился к моей тапке, постоял — и объехал. Уважительно объехал, как живого человека. У меня, не поверите, в груди что-то теплое повернулось. Тридцать лет мне покойный Николай Петрович дороги в коридоре не уступал, а этот — с первого разу.

Живем.

И вот тут началось. Заехал он под диван. И — тишина. Стою я посреди комнаты и слушаю эту тишину, гулкую, нехорошую; и мерзкий такой холодок под сердцем — а ну как задохнулся там, в пыли, в темноте, один. Легла я на пол. В халате. Полезла рукой под диван — а он там пищит. Жалобно. «Датчик загрязнен», — пищит. Я его вытащила, обтерла, подула на глаз, как ребенку на коленку дуют. Сама себе сказала: Марья Ивановна, ты в уме? Это машина. А рука уже дует.

Потом пришло приложение.

Дочь на телефон мне поставила — «Клинер». И в этом «Клинере», братцы, вся моя погибель и содержалась. Открываешь — а там карта. Вся моя квартира, как на суде: вот тут коридорчик, вот тут кухонька, вот тут я тридцать лет живу. И по карте — точечки. Где грязно. И внизу — цифра. Оценка. Из ста. За чистоту.

Первый раз он мне поставил шестьдесят два.

Я села.

Шестьдесят два. Мне. Женщине, у которой свекровь, покойница, кастрюли на просвет проверяла и ни разу — слышите, ни разу! — придраться не смогла. А тут блюдце на колесиках проехалось по моей жизни и вывело: посредственно. Троечка с плюсом. И главное — не поспоришь. Оно ж не со зла. Оно по правде.

Ночь я не спала.

А наутро — вот с этого-то все и покатилось под гору — наутро я, прежде чем Сеню пустить, взяла тряпку. И протерла. Сама. На коленках. Чтоб ему, значит, полегче было. Чтоб он проехал по чистому и поставил мне хорошую цифру.

Вот вам и «люди на Луну летают».

Соседка моя, Зоя Тарасовна, из сорок восьмой, — у ней такой же. Только белый и с именем поумнее, «Макс». И завела она манеру: встретимся у лифта, и она эдак невзначай: «А мне мой девяносто восемь сегодня. Прямо совестно перед ним, так мало пылю». Девяносто восемь. У меня внутри все и переворотилось. Иду домой — и уже не полы мою, а честь свою отстаиваю. Перед кем? Перед Зоей? Нет. Перед Сеней. Чтоб он про меня хорошо думал.

Дошло до того, что я стала за ним прибирать заранее. Крошку с полу подниму — рукой, чтоб он не заметил, что была крошка. Волосок — подберу. Придет он на готовенькое, прожужжит по стерильному полу, довольный, и выведет мне свои девяносто пять. И я стою, гляжу на эту цифру, как девчонка на дневник с пятеркой, и в глазах, не поверите, щиплет.

В прошлый вторник дочь заехала.

Оглядела квартиру — блестит. Меня оглядела. А я как раз с тряпкой, на коленках, у плинтуса.

— Мама! Ты чего это? Я ж тебе робота купила, чтоб ты не ползала!

А я и рта раскрыть не могу. Потому что как ей объяснить? Купила она мне помощника. А я к этому помощнику в прислуги нанялась. Он у меня теперь и барин, и ревизор, и совесть. Мою полы, чтоб ему было гладко, поднимаю за ним крошки, чтоб он не расстроился, и по вечерам гляжу в телефон — не поставил ли он мне сегодня меньше, чем Зоиному Максу.

Одно утешение. Николай Петрович, покойник, тридцать лет требовал, чтоб борщ был горячий, рубашка глаженая, и все ему было мало. А этот хоть цифру ставит. По-честному. И тапку в коридоре — уступает.

Живем.